Чхеидзе Заза : ПОСЛЕДНИЙ ДЖИГИТ

Го

В те годы, когда ещё дымились костры у белых юрт и вино в турьих рогах пело старую песню гор, собрался народ на большой поляне под Шат-горою для древнего состязания .
Ведущий, седой как первый снег на Казбеке, вышел вперёд, опираясь на посох, вырезанный из дикой груши ещё при прадеде Шамиля. Голос его был тяжёл, словно камни, что падают в Дарьяльское ущелье:
- Сегодня определится тот, кто вправе называться джигитом всех джигитов.
Вышли они - тридцать семь всадников.
Черкесы в чёрных черкесках с газырями, будто ночное небо усыпанное звёздами.
Чеченцы с глазами цвета старой бронзы.
Ингуши, тонкие, как лезвие кинжала.
Грузины из Хевсурети и Сванетии, Гурии и Ачары с плетьми, свитыми из жил тура.
Карачаевец, чьи кони ходили тише мысли.
И один ром, цыган с синими, как чужое небо, глазами -его никто не звал, а он всё равно пришёл.
Скакали. Стреляли с коня на полном скаку - и лук, и винтовка, и наган.
Птицы падали, как осенние листья.
Поднимали с земли платки, монеты, яблоки - зубами, пальцами, взглядом.
Снимали копьями деревянные кольца, висевшие на волоске.
И каждый раз, когда очередной всадник заканчивал круг, трибуны молчали - потому что уже не знали, чему удивляться: мастерству или тому, что всё это ещё происходит на земле.
А потом был круг борьбы.
Пыль стояла столбом, как перед бурей.
И остался в конце концов один - Нурхан, черкес из рода Бжедугов.
Высокий, тонкий, с лицом, на котором уже проступала тень той печали, что приходит к мужчине, когда он понимает: дальше дороги нет.
Привели царицу праздника - девушку из княжеского дома, тонкую, как молодой тополь, с глазами цвета речной воды в июне.
На её обнажённой груди, чуть выше сердца, лежали две спелые черешни -чёрные, налитые ночным солнцем.
Прежде чем взять губами первую ягоду, Нурхан посмотрел на неё долгим взглядом -так смотрят на гору, которую уже никогда не перейдёшь.
Потом наклонился.
Взял черешню осторожно, почти не дыша.
Но вторая…
Вторая не захотела отрываться легко.
Или это его губы не захотели отпустить мгновение.
Он коснулся кожи.
Не сильно.
Всего лишь дыханием и краем губ.
Но этого было достаточно.
Толпа ахнула, как будто разом выдохнула весь жар горного лета.
А потом наступила та тишина, после которой уже ничего не возвращается.
Его положили на старую скамью казней - ту самую, что стояла за аулом с незапамятных времён.
Две доски с выемкой сомкнулись на шее, словно челюсти судьбы.
Палач был старый, рука уже не та, но долг есть долг.
Когда голова покатилась по пыли, в ней ещё оставались глаза - и в них не было ни страха, ни сожаления.
Только удивление: как же быстро кончается то, что казалось вечным.
На следующий год юрты не ставили.
Белые кони стояли в стойлах и грустили.
А по той земле уже шагала Советская власть -тяжёлой железной рукой прекратившая такие безобразия.
И всё-таки, говорят, до сих пор, в самые тихие предрассветные часы, когда даже собаки спят, кто-то слышит далёкий топот копыт.
Одинокий.
Последний.
И в этом звуке — вся гордость, вся вина, вся красота и вся короткая, невыносимо яркая жизнь кавказуа Нурхана, который успел полюбить мгновение сильнее, чем собственную голову