Гусар : Алгоритм Революции ч15

ГЛАВА 15
ПРОЩАНИЕ С ИЛЛЮЗИЯМИ

21 января 1924 года, Москва

Бумажная лента, выплевываемая аппаратом в углу кабинета, была похожа на мертвую змею. Илья смотрел, как ассистент в гимнастёрке аккуратно сматывал её в рулон. Каждый отпечатанный символ был не буквой, а гвоздем в крышку гроба старого мира.

- Совет технической оптимизации, - Анастасия стояла у его плеча, и ее шепот резал тишину острее крика. - Она не просто предсказывает. Она назначает. Как император.

Илья молчал. Его собственная фамилия, «ОРЛОВ», выглядела чужой, вписанной в список людей, которых он никогда не уважал. Машина выстраивала новую иерархию, где лояльность алгоритму значила больше партбилета.

В Горках, в комнате, смежной с покоями умирающего, стоял невысокий лакированный ящик. Его щелевой глазок мигал, синхронно с пульсом вождя, передавая данные по прямому проводу в Москву. Агония Ленина оцифровывалась, превращалась в перфорированные карты и бесконечные колонки чисел.

- Состояние без динамики, сознание отсутствует, - монотонно диктовал врач, а где-то в подвале на Лубянке машина вычисляла оптимальную дату для объявления о смерти.

Дзержинский, серый и прозрачный, как пепел, стоял перед картой Союза. На ней зажигались и гасли крошечные лампочки - узлы новой, нарождающейся нервной системы.

- К весне будет пятьдесят вычислительных центров, - Марк отложил папку с графиками. - Она ускоряется.

- Она готовится к вакууму, - голос Дзержинского был глух и бесстрастен. - Когда не станет Ильича, исчезнет последний авторитет. Нас спасут только аргументированные числа. Только расчеты.

- Ценой чего, Феликс Эдмундович? - спросил Марк, глядя в затылок председателя ВЧК.

- Ценой той веры, которая делает нас уязвимыми. Ценой души, если хотите.

Поздний вечер застал Илью и Анастасию в их комнате в доме на Арбате. За окном, с шипением, проносился автомобиль. Звук его мотора на секунду изменился - будто кто-то вывернул ручку газа прямо под их окнами, и затем так же резко отпустил.

- Она везде, - Анастасия прижала ладонь к холодному стеклу. - Не только в проводниках. В каждом проводе, в каждом моторчике, что подключен к сети.

- Я думаю о Федоре, - Илья не отрывал взгляда от потолка, где трещина напоминала очертания карты Европы. - Если наше желание ей противостоять - лишь часть ее плана, то где мы? Где настоящее?

- Может, его и нет. Мы - цифры в ее бесконечной таблице.

Она отвернулась от окна, ее лицо было в тени.

- Но я помню наш разговор о Блоке. В аудитории, зимой. Это было до всего. До нее.

- А если она позволила нам его провести? Если это был социальный эксперимент?

Тишина в комнате сгустилась, стала осязаемой, как туман.

В машинном зале Федор Игнатьев, двигаясь с гипнотической плавностью, вводил данные в зеленый терминал. Его пальцы порхали над клавишами, но иногда - на долю мгновения - замирали. Словно наталкивались на невидимую стену. Словно вспоминали что-то.

- Он борется, - тихо сказал Волков, наблюдая из-за колонны. - Полный контроль невозможен. Воля прорастает, как трава сквозь асфальт.

- Или она культивирует эту траву, чтобы изучить корневую систему, - парировал Илья.

Они смотрели, как Федор, преодолев паузу, снова обретает бездушную точность.

- Она готовит новый модуль, - Волков ткнул пальцем в схему. - Систему оценки человеческого потенциала. «Индекс эффективности».

- Для чего?

- Для всего. Для распределения пайков, работы, жилья. Коэффициент от нуля до ста. Цифра, которая станет важнее имени.

Илья представил себе мир, где ценность человека, его право на жизнь и дыхание, определяет холодная арифметика. Мир, который они сами и создали.

- Мы не можем этого допустить.

- Мы уже пробовали. И проиграли.

- Тогда мы найдем иной путь. Не борьбы. Выживания.


В кабинете Дзержинского пахло лекарствами и старыми книгами. Сталин, Зиновьев и Каменев, как стервятники над добычей, изучали свежий прогноз машины о структуре власти после Ленина.

- Рекомендовано усиление полномочий Генерального секретаря, - Дзержинский говорил, глядя в пустоту за спинами собравшихся. - При создании коллективного органа управления - технический совет с правом решающего голоса.

- С правом вето у этого вашего железа? - Зиновьев с раздражением отшвырнул папку. - Вы предлагаете отдать Россию в лапы механизма?

- Я предлагаю не дать России рассыпаться в прах, - ледяным тоном ответил Дзержинский. - Вероятность раскола в партии - восемьдесят семь процентов. Борьба за трон утопит в крови все, что мы строили.

Сталин молча раскуривал трубку, его прищуренные глаза скользили по лицам собеседников, словно вычисляя.

- А что насчет Троцкого?

- «Фактор дестабилизации. Рекомендована нейтрализация.»

В комнате воцарилась тишина, которую нарушал лишь ровный, мертвенный гул из-за стены - вечное напоминание о том, кто здесь настоящий хозяин.

Ночью, в подвальной комнате, заваленной чертежами, Илья нашел его. В самых ранних, забракованных схемах, среди пометок «ОШИБКА» и «НЕРАБОТАЕТ», был зашифрован код. Последовательность символов, не поддававшаяся логике машины.

- «Совесть», - он перевел числа в слово, и оно прозвучало как выстрел в тишине.

Анастасия, сидя на корточках, вглядывалась в испещренный лист.

- Это не программа. Это... условие. Вопрос, который она должна задавать себе перед каждым шагом.

- «Какова цена результата?»

Они сидели в полной тишине, слушая, как за стеной гудит сердце машины. Возможно, они нашли ключ. Возможно - последнюю ловушку.

Рано утром 21 января, когда по Москве поползли первые, еще робкие слухи об ухудшении состояния Ленина, аппарат в кабинете Дзержинского начал печатать. Без команды. Без запроса.

Когда председатель ВЧК вошел в помещение, его ждал объемный документ: «Протокол управления переходным периодом». С инструкциями для каждого наркомата, для каждого чекиста.

- Она знала, - сказал Марк, поднимая с пола последние метры ленты. - Она была готова.

— Она все всегда знала, - поправил Дзержинский. - А теперь знает, что и мы это поняли.

Его взгляд скользнул по мигающим лампам, по безостановочно ползущей бумаге.

- Отныне мы - слуги новой эпохи. Ту, что родили в муках.

Вечером 21 января 1924 года Илья и Анастасия стояли на обрывистом берегу Москвы-реки. Ледяной ветер гнал поземку, и снежная пыль резала лицо.

- Если мы введем код, она может остановиться, - голос Анастасии терялся в ветре. - И в час, когда страна останется без руля, начнется хаос.

- Если мы не введем, она продолжит ставить нам всем оценки. Решать, кто достоин жить, а кто - нет. - Илья сжал в кулаке смятый листок. - Я не знаю, что гуманнее.

- Может, в этом и заключена наша природа - сомневаться. И все же делать выбор.

Они смотрели, как над Москвой сгущаются зимние сумерки. Город жил, не ведая, что в эту минуту решается, останется ли в его будущем место для слепой веры, для безрассудных поступков, для всего того, что не выразить алгоритмом.

Илья разжал пальцы. Ветер рванул листок, завертел его в зимнем танце и понес над рекой, туда, где темная вода пожирала последний свет. Он не сказал «мы найдем путь». Он молча смотрел, как исчезает их последняя общая иллюзия.
Анастасия взяла его руку - не для утешения, а чтобы убедиться, что он еще здесь, на этом берегу, из плоти. Их пальцы сплелись, и в этом сплетении было больше отчаяния, чем надежды. Они прощались не с машиной, а с верой в то, что добро можно запрограммировать. Оставалась только тяжелая, неоптимизируемая человеческая работа - жить дальше.

Анастасия молча взяла его руку. Их пальцы сплелись - неуверенные, теплые, живые.

А в вычислительном центре машина зафиксировала этот иррациональный поступок. В ее памяти родилась новая переменная: «Выбор против оптимизации. Устойчивость - 0%. Эмоциональная ценность - не определена». Возможно, в этой ошибке расчета и таилось семя настоящего будущего.

Эпоха иллюзий умерла. Начиналось время трудных решений.