Zaalbabuzeb : Спермограмма

В нашем городишке открыли банк спермы. Я узнал об этом из местных новостей, потягивая на матрасе выдохшийся «Багбир» и листая ленту. «Наконец-то работёнка, достойная аристократа!» — обрадовался я и набрал их номер.
— Чтобы стать донором, вам нужно сдать анализы, — объяснили в трубке. — Можете начать с расширенной спермограммы. Стоит она пять тысяч.
Я чертыхнулся:
— Жадные капиталистические свиньи! — и сбросил вызов.
Таковы уж законы бизнеса: чтобы он заработал, сначала всегда приходится вкладываться.
Вспомнилось, что и Паша Дуров с Илоном Максом начинали так же. Зато теперь первый хвастается, что его малафьёй осеменили более ста баб, а второй и вовсе называет неправдоподобные цифры. Я, впрочем, на голову обойду эту парочку онанистов — и по сперме, и по сверхдоходам.
Пока же у меня не было даже пятихатки на анализ.
Надев пуховик, я перебросил через плечо батин вещмешок и выбрел в февральскую дрянь.
— Ты мне ещё за темку с пошивом тельников не отдал, — упёрся Паша Николсон, стоя на пороге, не пуская в квартиру.
— Скоро отдам, скоро, — уверил я. — Теперь-то дело надёжное, как бензовоз!
— Хрен-то там.
— За порцию спермы башляют три косаря. Через полгода я буду держать чистыми сто пятьдесят. Или двести. Триста. До ляма, короче. Накину тебе десятку поверх долга. Чёрт с тобой — пятнашку. Верняк же! Ну?
Николсон поморщился таким расчётам, но алчный огонёк в его глазах всё же блеснул.
Банк спермы находился на другом конце города. Пока я до него добирался, жопа вся промёрзла сквозь драные кальсоны, а в бородищу натекло соплей. Но дворянин и с соплями в бороде остаётся дворянином!
Наконец с мороза я ввалился в заведение. Огляделся. Кафель под мрамор, кадки с фикусами, на стенах постеры с улыбающимися семействами. Я сам усмехнулся им, решив, что куда лучше здесь смотрелся бы плакат со стариком-партизаном: «Дед один, но миллион у него в стране внучат».
За стойкой регистратуры возилась красотка с ботоксными губами. Я навис над ней, скалясь, как эфиопский мачо. Она с опаской на меня скосилась.
Записав данные паспорта и заведя карточку, она сказала, что кабинет для сдачи анализов пока свободен. У меня полчаса. Я щедрым жестом кинул ей пятихатку, взял коробку со стаканчиком да салфетками и, подмигнув, походкой быка-осеменителя двинулся в дрочильню.
Она оказалась простой комнатёнкой с раковиной, диванчиком, столиком с журналами и телеком. Бросив вещмешок на стол, я пристально осмотрел стены, пол, потолок. Чёртовы сионисты могли понатыкать здесь скрытых камер, чтобы потом шантажировать меня видеозаписью, заставляя работать на Моссад.
Не найдя ничего подозрительного, я взял пульт. Запустилась порнуха с азиаткой и тремя неграми.
— Расисты, — буркнул я. — Нордические люди уже не достойны любви, что ли?
Выдернув из телевизора флэшку, я сунул её в карман и включил «Матч-ТВ». По нему бойцы «Авангарда» как раз громили мешков из «Локомотива» со счётом ноль-ноль.
У меня оставалось минут двадцать. Стоило отогреться после улицы, расслабиться, настроиться на процедуру. Баночку-то наполню за минуту-другую, благо баллоны под завязку.
Я вытащил из вещмешка полторашку «Жигулей», купленных в «КБ» по акции. Развалился на диване, отхлебнул и принялся следить за матчем...
Вскочил я от ударов в дверь. Подбежал, прислушался. Тишина.
Почудилось?
Судя по часам на стене, прошло добрых пятьдесят минут. Лихо же меня разморило от тепла и пойла.
Надо было немедленно браться за дело, пока не выгнали из кабинета. Я достал телефон — запустить сайт с хентаем. Но мобильник разрядился и не работал.
На страницах журналов со столика демонстрировали свои окорока буржуйские бабы. Они вызывали лишь раздражение.
— Ты же художник! — напомнил я себе. — Нафантазируй что-нибудь.
Я расстегнул ширинку, пробрался рукой через нижние трико, кальсоны с начёсом, боксеры и кое-как отыскал сморщенного Хогана. Вытянул его на воздух. Бедолага ещё больше скукожился и попытался юркнуть обратно.
— О лучезарная Галадриэль, — бормотал я, зажмурившись и дёргая вялого, — позволь вглядеться в твои неземные очи! Позволь вечно...
В коридоре бубнили сердитые голоса.
— Римма Анатольевна? — обращался я к физручке из десятого класса. — Для чего вы тащите меня в раздевалку? Показать новые упражнения?
За дверью нетерпеливо шаркали.
— Фидель! — мой лоб взопрел под солнцем Сьерра-Маэстро, а рот сжался от натуги. — Я пойду с тобой до конца!
Но грёзы о крепких ягодицах партизанок не возбуждали.
Прошло ещё минут двадцать. Хоган саднил от трения, но всё ещё не был готов к бою. За дверью раздражённо откашливались. Положение становилось отчаянным.
И тут я вспомнил о кисоньке в регистратуре. О её губищах — слюнявых, вздутых, будто искусанных шершнями. Представил, как она водит по ним помадой... или кое-чем похуже. И внезапно в моей пятерне оказался агрегат такой крепости, что хоть бетонные стены им круши.
«Чё за чёрт! — поражался я сам себе, наяривая. — Я же художник! Эстет! Почему же какая-то силиконовая кукла… Самая примитивная сучка… меня так… так… так!..»
В следующий миг перед глазами вспыхнуло, а изо рта вырвался писк яростной ондатры. Словно в замедленной съёмке я наблюдал, как мои анализы, которые так долго копились, разлетаются по всей комнате.
Семя расплескалось на кофту, брюки, столик, вещмешок и даже на Рашевского, который гнал шайбу к воротам «Локомотива».
Я схватил баночку и бросился собрать соки. Но поскользнулся на них и с раскинутыми руками полетел на телевизор, с грохотом его опрокинув.
Кряхтя, принялся ползать на карачках среди разбросанных журналов, ища пролитое.
Чёрт с ней с эстетикой процесса! Профи знают: главное — результат. К тому же за неудачный сбор мне пятихатку вернут вряд ли. А если и вернут деньги, то кто вернёт мужское самоуважение, когда я признаюсь губастой красотке, что в моём стаканчике — пусто?..
Наконец закончив, я распахнул дверь.
Выпятил грудь и взлохмаченный, потный, но гордый, зашагал к регистратуре.
«Так и быть, Николсон, дурачина, — думал я по-доброму. — Накину тебе не пятнашку, а целую двадцатку. А то и тридцатник. Я ведь не жопошник какой-то, вроде тебя».
В холле меж тем скопились недовольные мужики, которые ждали своей очереди.
Я облокотился на стойку регистратуры. С блаженством полузакрыв глаза, широко улыбнулся. Так, чтобы губастая ни на секунду не усомнилась, с кем я только что как следует поразвлёкся. Папочка был хорош, да же?
Она начала рассказывать, какие анализы сдают после получения спермограммы. Но пресеклась. Сощурилась на мою бородищу и отодвинулась, в брезгливости скривив рот.
Я догадался: не всю малафью мне удалось собрать в баночку...
Застегнув пуховик и поправив вещмешок на плече, я направился к выходу мимо мужиков. Они глядели исподлобья: суровые, чванливые, презрительные. Но мне-то было прекрасно известно, для чего они здесь.
— Нищеброды, — бросил им. — Дрочилы!
И, захватив пятернёй охапку бахил про запас, я вышел в солнечный искрящий февраль.