Игорь Бекетов : Дом

“Что за дом стоит, погружен во мрак”
В.Высоцкий “Дом”.

Дом
Год 1910
В поместье, которое мой заочный работодатель Яков Горин именовал в письме как дом, я прибыл в сумерки, когда небо посылало на землю не свет, а нечто промежуточное между тьмой и воспоминанием о только что зашедшем солнце. Нанятый мною ванька после долгих уговоров и за непомерную плату едва согласился ехать в “это чертово место”. Он ссадил меня далеко от кованых ворот, гикнул по-разбойничьи на лошадь, развернул телегу и умчал вон.

Дом предстал не зданием, а аномалией, выросшей из холма. Темный камень, из которого он был сложен, поглощал последние отсветы дня. Я шел к дому и видел, как темные окна отражали не приближающегося меня, а лишь сгущающийся за спиной мрак.
Я, Андрей Шульц, приглашенный сюда в качестве личного секретаря к не поладившему с православной церковью теологу Якову Горину, оглядывался в этот сумрак и чувствовал некую обреченность, будто я здесь исключительно для того, чтобы заполнить собой пустоту оконных отражений.

Дверь отворилась без стука. В проеме стоял не слуга, а породистый высокий старик, одетый в безупречный, но вышедший из всякой моды сюртук. Это и был Яков Горин. Я представился, извинившись за вынужденное опоздание.
«Пунктуальность, – произнес Горин голосом, в котором слышался шелест пергамента, – это вежливость не королей, а узников. Входите, Шульц. Ваша камера ждет вас. Шучу».
Войдя, я осмотрелся и понял, что ошибался насчет окон. Они не отражали внешний мир вовсе. И не глядели в него. Это были витрины, за которыми, как в аквариумах, плескался и медленно двигался интерьер: тени от канделябров, отсветы на черном рояле, смутные силуэты в дальних дверях. Воздух был густ и сложен, насыщен неведомыми мне ароматами.

Работа моя оказалась нетрудной. Горин диктовал мне не письма и не мемуары, а нечто иное – детальные описания своих снов. Сны эти были материальны. Он видел не события, а предметы: резную спинку кресла, в узорах которой проступали новые, доселе не виданные отблески; каминную решетку, чьи железные прутья за ночь сплетались в иной, более изощренный узор; портрет девушки в бальной зале, чье платье с каждым сном бесконечно меняло оттенки черного цвета.

«Материя, милый Андрей, – говорил Горин, глядя в окно, где неизменно клубился туман, – скучает без внимания. Она играет сама с собой в тихие игры. Это мистика, а мы, наделенные плоским сознанием, лишь изредка ловим ее отголоски».

Поместье кишело беззвучной жизнью. Кроме нас двоих и глухонемого старика-повара, да столь же престарелой горничной, казалось, не было никого. И все же. Книги в библиотеке обнаруживались утром переставленными в другие места. В бальной зале, куда я случайно зашел, стоял в воздухе запах нагретого воска и увядших цветов, будто час назад здесь гасили свечи после бала.

Однажды в кабинете Горина я нашел на его столе серебряный шандал с подложкой в виде спящей саламандры. На следующий день шандал лежал на боку, а хвост саламандры был изогнут иначе. Я сказал об этом Горину.

«А, – он улыбнулся тонкими, сухими губами. – Амфитрион проснулся».
Слово повисло в воздухе. Я не спросил. Он не объяснил.

*****
Я увидел ее впервые в высоком зеркале коридора. Девушка в платье цвета агата, с бледным, нежным лицом и тяжелыми темными волосами. Она мелькнула и исчезла, словно шагнула за раму зеркала. Сердце мое, холодный и рациональный орган, дало сбой – но не забилось чаще, а ухнуло в омут под ребрами.

С той поры я ловил ее отражения повсюду: в зеркалах, в стекле напольных часов, в зрачке самого Горина, когда он вдумчиво смотрел на пламя камина. Ее звали Анна. Я узнал это, найдя испанский сборник стихов мистика Иоанна от Креста с экслибрисом “Анна Горина. Год издания 1809-й”.

«Моя бабушка, – равнодушно бросил Горин, отнимая у меня книгу. – Не беспокойте ее».

Но она беспокоила меня. Она не являлась – она отражалась. И с каждым таким отражением реальность дома становилась тоньше, словно истирался дорогой, но древний гобелен. Я начал замечать несоответствия. Лестница, ведущая во второй этаж, имела на одну ступень меньше утром, чем вечером. Географическая карта в библиотеке день ото дня меняла очертания береговой линии некоего несуществующего острова.

А однажды ночью я увидел тени в углу бальной залы. И это была не игра портьер со сквозняком, а вальсирующая пара. Музыки я не слышал. Был лишь тихий шорох, словно бархат платья терся о сукно мундира.

«Вы наблюдательны, Щульц, – сказал Горин, когда я, наконец, изложил ему свои наблюдения. – То, что вы называете несоответствиями, на самом деле – дыхание дома. У всего есть своя жизнь. У камня – вековая, у мотылька – мимолетная. У этого дома – инфернальная. И ритм меняется, подстраиваясь под хозяина».

«А кто хозяин? Вы?»

Горин рассмеялся, и смех его был похож на треск сучьев.

«Я? Помилуйте! Я лишь постоялец. Смотритель. Хозяин – это хлебосол русского пошиба. Тот, кто обожает гостей. Тот, кто души в них не чает, и заманивает гостя чем угодно: новыми узорами на гобеленах, окуривает ароматами, плюс ко всему – изысканный стол, словом, ублажает, как может… дивными персонами, наконец. Всё для того, чтобы гость остался здесь навсегда. Он, если угодно, русский Амфитрион – спящий дух этого дома. И он проснулся. Ваш приезд пробудил его к действию».

Меня охватила оторопь. Я почувствовал себя не героем готического романа, а мошкой, попавшей в непостижимый, безразличный к ее судьбе механизм. Дом не был населен призраками. Дом, как я понял, мыслил. И его мысль была материальна.

В ту же ночь я увидел Анну не в отражении зеркала, а живую. Она стояла в моей спальне, у окна, ко мне лицом. Лунный свет высветил ее черное платье до прозрачности, будто снял его вовсе.
«Почему вы здесь?» – спросил я.

«Потому что здесь ты, – сказала она. Голос был похож на шепот горного хрусталя. – Хозяин лепит меня для тебя. Из мыслей, из теней, из твоих ожиданий. Он хочет угодить тебе. Ты скучал. Тебе не хватало… этого».

Она скинула платье и шагнула ко мне. Я отшатнулся, оттолкнув воздух ладонями. В ее глазах не было души. В них была лишь оголенная женственность, снятая с полотен величайших живописцев, вычитанная мною из романов, вылепленная из моей тоски одинокого человека. Она была совершенна и ужасна в своей роскошной пустоте.

*****
На следующий день я объявил Горину о своем решении съехать. Он не удивился, лишь кивнул, продолжая разглядывать в лупу прожилки на опавшем кленовом листе.

«Дом вас не отпустит, – заметил он небрежно. – Вы теперь неотделимая часть его узора, вот как на этом листике. Впрочем, попробуйте».

Я собрал свои пожитки и направился к выходу. Длинный коридор, который обычно занимал секунды ходьбы, на этот раз растянулся в пространстве. Дверь словно отодвигалась от меня. Стены, обитые темным дубом, начали тихо шелестеть, и в их текстуре я увидел движения – словно древесные волокна переплетались, создавая новые, незнакомые изображения: мое лицо, силуэт Анны, абрис какой-то чудовищной, многоногой твари.

Я побежал. Коридор изгибался, ответвлялся, петлял. Окна исчезли. Я мчался по лабиринту, лишаясь рассудка. Наконец, я влетел в дверь бальной залы. Зал был полон. Тени, отлитые в немыслимые оттенки черного цвета, неслись в немом вальсе. На возвышении, у камина, стоял Горин – преображенный, молодой, в мундире какого-то невероятного полка. Рядом с ним – Анна, его чудная спутница, опирающаяся рукой на белоснежную гриву алого рыкающего льва. Все это было реально до пугающей степени, но лишено той неуловимой искры, что отличает явь от безумия.

В центре зала паркет был инструктирован гипнотическим узором – движущаяся спираль, втягивающая в себя, как в воронку, и нас и время.
Горин повернул ко мне голову.

«Амфитрион рад принять тебя, дорогой Шульц. Ты… – он обвел рукой зал, – будешь нашим летописцем. Тебе надлежит записывать вечность, одно мгновение за другим. Это куда интереснее, чем прожить жалкую недолгую жизнь».

Я почувствовал, как пол подо мной стал мягким. Паркетные доски обвились вокруг моих лодыжек, нежно, но неумолимо, как руки возлюбленной. Дом меня не отпускал. Мне было предопределено стать его частью, персонажем в этом бесконечном действе. Я вскрикнул, но звук поглотили тяжелые гобелены на стенах. Последнее, что я увидел, – лицо Анны, склонившееся надо мной. И я утонул в этом неземном совершенстве.

Эпилог

Иногда, в особо тихий вечер, когда туман в этом укромном уголку России особенно густ, заблудившийся путник может наткнуться на странное место. Кажется, будто само пространство здесь опускается вниз по нескончаемой спирали. Если подойти ближе и прижать ухо к холодному камню старой стены разрушенного дома, можно услышать тихий скрип пера по бумаге. Ритмичный и бесконечный. Это, наверное, сухой чернобыльник шуршит над скрытым в земле фундаментом.
И не дано никому видеть, как в одной из дальних комнат этих руин, зеркало хранит в своей глубине отражение человека за конторкой. Он пишет. Строку за строкой, день за днем, вечность за вечностью. Он описывает сон. Не свой. Сон Дома, который жаждет вновь пробудиться. И в этом сне одиноко вальсирует девушка в платье нескончаемых оттенков черного цвета.

А старый теолог, с лицом уставшего архангела, сидит в кресле и наслаждается мистикой, которая играет сама с собою в свою тихую, совершенную игру.