Чхеидзе Заза : НЕСМЕЯНА

В затерянном среди горных складок Кавказа селе, где река мчалась, опережая сами слухи, а сплетни, в свой черёд, обгоняли стремительные воды, жила была девушка Амине.
Дом её отца врос башней в склон у самого подножия надтреснутой горы - той самой, что хранила молчание весь годичный временной круг, но порой испускала из расщелины такой тяжкий и рокочущий выдох, что туры на склонах замирали, переставая жевать полынь, и поднимали в тревоге влажные морды к недвижным снегам.

Амине была из тех, про кого в деревне говорили, смакуя слова: «Работает, катит как арба в гору, молчит, как надгробный камень».
Потому и прозвали её « Несмеяна-».
А случилось это в одно утро, когда кроваво-красное солнце, словно вспомнив древние обряды, медлило оторваться от зубчатого хребта, будто выжидая подношения.
Подняв тучи пыли, в постоялый двор въехали три повозки, колеса которых стонали от усталости веков.
Лошади, подвластные течению времени больше, чем кучеру, были тощи, как обещания князей после пира, зато люди в повозках восседали с важностью волхвов дары приносящих, которым ведом не только год, но и час, и миг, отмеренный миру до его предопределённого спасительного начала.

Старший, Викент, слез первым, и земля скрипнула под его сапогом, приняв тяжесть. Лицо его было подобно Берестовой карте, на которой линиями и складками были начертаны все недоразумения, за которые он нёс ответ сорок лет, и согласен был нести ещё сорок,нисколько не споря с судьбой.
Он подал руку отцу Амине так, будто они лишь вчера расстались у ночного костра.

- Мы достопочтенный явились оттуда, где река Кура, закручивается в петлю, дабы вновь обрести своё начало, - возвестил он, голосом хриплым, как шорох сухих листьев под камнем.
-Прибыли мы за девушкой из вашего рода. Есть у нас добрый жених. Ростом он с молодой орех, силой - с седого буйвола. Правый глаз его видит мир ясно, но левый же тускло безучастно - словно сквозь толщу горного льда.
Не пьющий, но стоит в большой праздник хмелю опутать его разум - становится кротким, как ягнёнок, чью шкуру уже повесили сушиться на плетень.

Отец Амине кивнул, будто в его жизни каждый рассвет по привычке отмечался подобными вестями с одним незрячим оком

Мать же Амине, женщина, чьё тело помнило как голодные зимы так и щедрые осени, вынесла на стол всё, что было припасено для таких добрых и лихих гостей - на случай, если вести пожелают стать добрыми: курицу в ежевичном соку, что пахла, будто её варили в одном котле с историей трёх поколений, хачапури, золотистый и пухлый, как младенец-принц, печень ягнёнка, поджаренную с рутой, огурцы, засоленные в кадке, лаваш и чачу из дикой груши-ту самую, от которой даже покойники в склепах приподнимаются если залить её им в ноздри.

Амине двигалась меж гостей и домашних, будто боялась наступить на собственный контур тени. Она наливала, убирала, подавала, и молчание её было столь полным, что в нём слышался набат . Её глаза чёрные, как ночь в ущелье, были опущены, но скрытые под густой копной волос уши, ловили каждое слово, каждый вздох, каждый скрип кожаного пояса.

Ближе к утру, когда петухи, исчерпав запас гортанной силы, лишь хрипло откашливались в серой предрассветной мгле, откашлялся и Викент, прочищая горло для решающих слов:
- Так что ж, люди добрые. Собирайте невесту. Через два часа наши колеса вновь заскрипят. Дорога длинна.

Отец Амине взглянул на жену. Та потупила очи долу, будто читала там тайное письмо, начертанное пометками от сапог и временем. Потом, не опуская глаз, произнесла тихо, но внятно, словно отмеряя зерно:
— Девушка она у нас работящая, руки её знают цену хлебу. Только… вот не вышло бы у Вас дорогие сваты недоразумения...
Уж очень нелицеприятно смеётся . Совсем беда как некрасива тогда...так как зубов лишена. Улыбнётся - и сердце сожмётся от страха, будто увидишь череп в праздничном венке.
Но впрочем если вставить зубы… в Тифлисе ныне мастера делают такие, из фаифура, что даже зимняя луна, пожелтеет от зависти…

Викент медлил с ответом, и молчание его было густым, как смола. Он ел горячий бульон запивая чачей, будто вкушал саму неудобно возникшую тишину.
Наконец, поставив восковую рюмку на стол с тихим стуком и произнёс, обводя всех взглядом человека, чьё решение было высечено в камне ещё до его прибытия :
-Зубы… О, это как раз то, о чём вашей душе следует менее всего беспокоиться
Она едет в такую семью в которой смех считается грехом столь же тяжким, что и отречение от всех четырех Евангелий.
Уверяю Вас для смеха или даже для сколько-нибудь маленькой улыбки чтобы обнажить дёсны у нее не будет ни малейшего повода.
Смеются у них лишь однажды - в предсмертную минуту, когда душа покидает тело. И то - беззвучно, одним содроганием плеч.
Безмятежная скромность будет венцом её изящества .