Чхеидзе Заза : МИР СНОВИДЧЕСКОЙ АКВАРЕЛИ

В том сражении, когда лазурь небесная почернела до тона воронова крыла, а перья стрел затмили солнце, ядовитое жало, смазанное черным соком белены и дурмана, коснулось его правого ока.
Смерть, стоявшая рядом в ливрее из умбры и тени, уже простирала костлявую длань, но эта упрямая акварелистка –жизнь, не отпустила кисть.
Он выжил, однако мир раскололся для него надвое, точно перезрелый гранат, обнажив две несводимые реальности: одну – жестоко-явственную, другую – призрачно-невыносимую.
Правое око его, затянутое белесой пеленой, будто подернутое опаловой мутью с переливами молочного агата, утратило способность различать грубые краски земли: багровую ржавчину крови, желтоватую пыль дорог, свинцовый блеск доспехов. Вместо того оно воспринимало иную гамму – мир сновидческой акварели. То был Рай, выписанный полутонами: вечные сады, где тени были цвета прохладного эмаля, где кипарисы стояли как мазки изумрудной зелени на серебристо-жемчужном фоне, а тонконогие олени сливались с охристой землей. Там, в сердцевине залитой солнцем крепости, по аллеям из розоватого мрамора ступала Она. Ее одеяния отливали голубцом и опалом, шаги не приминали траву цвета молодого малахита, а рядом, охраняя, шел пес с глазами – двумя каплями влажного антрацита, в глубине которых мерцали золотые искры. Этот мир дышал «невыносимой легкостью» и благоухал не запахами, а самыми понятиями розовой воды и вечности.

Но левый глаз, острый и холодный, как отполированная сталь клинка, видел иную палитру – палитру тяжелой, масляной живописи. Его уделом стали выжженные, сизо-охристые степи, багровые отсветы костров на лицах, серо-стальной туман над полями, тусклое железо доспехов, покрытое бурыми подтеками. Он видел вождей, ряженных в пурпур дешевой судьбы, и чувствовал всю гнетущую тяжесть бытия – цвет мокрой, землисто-черной бурки на плечах.

Годы текли, сменяя друг друга, как полированные костяшки на четках, окрашенные в цвет старой слоновой кости. И вот слепая ткачиха-судьба привела его отряд в холодные пределы, где камни крепостей были цвета мерзлого пепла, а небо отливало бледным, чужим кобальтом.

Настал час, когда закат окрасил мир в багрянец утраты и сиреневую тоску. С грохотом цвета обвала рухнули ворота, и он вошел в пролом, где осколки камня и хрусталя сверкали, как разбросанные алмазы на фоне угольной тьмы.

Он шел по аллее – и вдруг время замерло. Он узрел Ее. Она ступала знакомой, воздушной походкой. И в тот миг случилось чудо зрительной алхимии: пепельно-жемчужный взор мечты и соколино-стальной взор яви, эти два непримиримых регистра, внезапно слились. Дымчатая вуаль правого ока и резкая гравюра левого наложились друг на друга, словно два диапозитива в волшебном фонаре. Невидимый сад проступил сквозь руины, небесная дева обрела плоть, а окровавленная крепость наполнилась смыслом рая. Он понял, что тяжесть и легкость, ад и рай – лишь верхние и нижние тона одной палитры, грани одного сверкающего алмаза.

Мир более не был расколот. Звук разбитого хрусталя растворился в торжественной тишине цвета чистейшего хрусталя. И он осознал, что весь долгий путь, вся боль и все видения были лишь приготовлением к этому слиянию, к этому finalе, где видимое и незримое сплелись в единый узор, вытканный из серебра, пепла и внезапного, ослепительного золота.