Чхеидзе Заза : УЛЬТИМАТУМ ПОКОЙНИКА

"Слово моё будет криком сокола, летящего над хребтами,
ибо сегодня в деревне случится такое застолье ,
от чего даже старейшины запутают бороды в узел молчания"


Священник маленькой приходской церкви имени Всех Святых Агафон не просто предсказывал погодные явления: дождь, туман, град, снег, бурю, облака, молнии, громы, ветры и ураганы- он сопереживал им и был их биологическим барометром, живым сейсмографом, чьи суставы ныли в унисон с движением тектонических плит и чья послеобеденная дрёма зависела от направления ветров пассатов.
Его дубленные солнцем и ветрами Кахетии шрамы, напоминали древнеистрическую карту.
Морщины лица были изобарами, пигментные пятна - областями низкого давления, а блестящая лысина головы - тропопаузой. Говорили, что он чувствует приближение грозы за тридцать лиг. Когда над главным Кавказским хребтом еще царит неподвижный хрусталь небес, в его затуманенном вековой мудростью взгляде, читалось, движение облака, поднимающееся от Казбека, которое сначала не больше ладони, но потом раздувается, распространяется, и вскоре «небо делается мрачно от туч и от ветра, и идет большой дождь.
Агафон обладал даром распознавать запах озона в аромате цветущего винограда и слышать рокот грома в шелесте кукурузных листьев. Девять раз из десяти его слово становилось законом природы: если он говорил: "Южный ветер производит засуху, а тайный язык – недовольные лица", земля трескалась, как пересохший пергамент. Если он произносил:
"Будет вёдро, потому что небо красно”- реки выходили из берегов, возвращаясь в свое первобытное состояние. Он был архитектором ожиданий, властелином надежд и страхов целого Телавского района, чье явление на пороге дома приравнивалось к явлению прямого посланника Израильского Бога Яхве способного удовлетворить потребности аграрной жизни для поддержания цикла посева и сбора урожая в родной Кахетинской земле.
* * *
В тот час когда еще не рассвело по-настоящему а только какая-то липкая
серость ползет по небу и по лицам во двор сигналя, грохоча и отфыркиваясь бензином и навозом въехал старый зверь ГАЗ-63.
Агафон вышел на балкон босой в одних семейных сатиновых трусах что когда-то были темносиними а теперь цвета старого молока покрытого спорами плесени.
Он ещё в полудрёме смотрел как из кузова вываливается это всё многоголовое многорукое многоногое существо: двадцать теней родственников соседей, сватов кумовьев и тех кто просто пришел потому что запахло жаром мангала и вином.
Все они сидели так плотно, что кажется единый большой организм дышит одним дыханием и потеет одним потом ожидая.
В центре жертвенная корова стояла выше всех, выше людей, выше котлов, выше бурдюков и глаза ее были огромные, влажные как два озера в которых тонут последние звезды. Она не мычала, не шевелилась, а только смотрела... и в этом взгляде всё уже было решено, потому что судьба это когда ты стоишь а вокруг тебя уже точат ножи и раздувают огонь и режут лук,а ты всё это видишь и всё это знаешь и всё равно стоишь потому что куда ты денешься... Ты же священное жертвоприношение.
Медь котлов ловит синеву неба и отбрасывает ее назад в лица людей. Шампуры острые как зависть соседки и бурдюки лежат раздутые точно беременные мифы спящие и ждущие чтобы их разбудили и выпили . Мешки с луком, чесноком и перцем - и всё это пахнет землей , а также страхом и праздником одновременно-потому в празднике есть всегда немного страха перед неизвестностью сценария.
А корова, она тоже ждала вердикта, надеясь на спасительный ливень, который отсрочит её превращение в дымящееся жаркое.
Сам организатор процессии, не найдя места в чреве этого переполненного ковчега, висел на подножке, вцепившись в кронштейн зеркала, словно капитан тонущего судна.
ГАЗик тяжело дышал перегретым мотором, окутанный сизым дымом, в то время как Агафон готовился произнести слова, способные либо благословить этот пир, либо смыть его в небытие.
Агафон стоял на на досках высокого бахина, - что помнили росу, копыта и куриный помет.
Стоял белый будто камень кажи, что в скалах Кавказа застыл без движенья.
Он в предрассветных сумерках дегустировал небо, как старый винодел пробует молодое сусло.
Его ноздри трепетали, ловя токи гор и считывая вибрации далеких громов, еще запертых в ущельях Дагестана где куется гроза в кузне Тэмбура.
- РАСХОДИТЕСЬ, - произнес он.
-Сегодня небо опрокинет свой кувшин над нашей деревней.
Земля взмокнет, как грива тура после долгой скачки.
Такого дождя не видали здесь с тех пор, как пал последний абраг в ущелье!
Женщины заберите детей, и старики закутайтесь в брезентовые плащи и бурки.
Эти слова упали в тишину кузова ГАЗика, как чугунное ядро в стоячую воду.
Агафон, исполнив свой долг прорицателя погоды, развернулся чтобы уйти обратно в лоно своего аскетичного быта, но тут тишину разорвал вопль, в котором слились воедино коммерческий крах, семейная драма и экзистенциальный ужас.
Односельчанин, распорядитель пира Котэ спрыгнул с железной подножки ГАЗика, приземлением что страшнее падения лавины.
Не просто спрыгнул,
а рухнул на грешную землю как ангел, изгнанный из райских садов за провинность растраты перед небесной казной.
Мгновенно приподнявшись с земли, он так всплеснул руками, будто этот жест содержал весь ужас человеческого отчаяния...в том взмахе уместилась вся мирская скорбь:
Плач вдовы над потухшим очагом, вой собаки над упавшим в арык щенком, и хруст рессоры грузовика, увязшем в бездорожье.
- Не спеши уходить отче!Запричитал он, заслоняя путь провидцу погоды, стоя словно хрупкий тростник перед бурной рекой.
- Взгляни на это разорение, что разрывает мне печень и желчный пузырь!
За корову 120 рублей отдано сполна -
И если не сварить из нее сегодня хашламу, к концу недели зажарят её либо заезжие сыновьи друзья,
либо угонщики скота из Панкисской стороны, чья совесть тоньше майского льда.
Взгляни достопочтенный: котлы и посуда взяты в аренду.
Дрова для разведения огня при храме куплены- сухие как горло грешника испившего огонь из чаши ярости Всевышнего.
А этот шофёр?! - тут голос его взлетел на вершину трехсот летнего кипариса.
Знаешь ли ты, ценой скольких слёзных просьб я вырвал его из когтей начальника гаража, что жаднее самого Маммоны?
Я посулил целую говяжью ногу, чтобы ему сменили рабочую смену!
А эти люди... - рука его указала на кузов, где двадцать душ,-двадцать пар глаз, полных немого укора, каждый из которых смотрел на Агафона, словно теленок потерявшийся в лесу.
- Я собирал их на сей день, как драгоценные бусы для шеи невесты украденной с Кабарды.
А ты говоришь — ливень...
Агафон молчал и слушал этот поток слов, как внимают шуму водопада - не обращая внимания на брызги и пену, но чувствуя плотность и массу воды.
Он уже сделал шаг к двери, когда односельчанин применил последнее, самое сокрушительное оружие.
-Отец Агафон, вспомни! Сегодня годовщина покойного деда Захара! Разве же ты забыл, как он хвалил тебя за каждым застольем, называя «Божьим оком в треугольнике»?!
Неужели Захар заслужил, чтобы его годовщина превратились в грязевый поток?
Агафон замер. Его спина, пересеченная полосой от резинки семейных трусов, выпрямилась. Он медленно обернулся и в том движении было величие античного титана Иапета.
Агафон внезапно осознал, что его прогноз погоды мешает мелкому, но крайне настойчивому земному порядку.
Потом посмотрел на корову, которая в этот миг перестала жевать и уставилась на него с последней надеждой невесты обреченной на нелепые телодвижения в первую брачную ночь...
Перевел взгляд на кожанные бурдюки, готовые взорваться от избытка вина. Прорицатель погоды широко открыл рот и издал такой силы зевок, что, казалось, сама стрелка измерителя барометрического давления в Цнорском метеоцентре на мгновение вспрыгнула.
- Ладно, - буркнул он, лениво почесывая бок. Обождите. Сейчас пойду тапки надену и что-нибудь придумаю