Renat-c : ИНЦИДЕНТ В АРАВИЙСКОМ МОРЕ. Глава 14. Щербина.

Глава 14. Щербина.

Предыдущая глава: http://litprom.ru/thread88766.html
Начало: http://litprom.ru/thread88529.html

Дом был ведомственный. Человек в чёрной фуражке сверил госномер, заглянул в багажник и только после поднял шлагбаум.
Четвёртый этаж. Высокая дверь. Кнопку Левин не нашёл, пришлось стучать.
Открыла Щербина. В домашней одежде, но волосы собраны, и очки на месте. За спиной — мальчик лет шести-семи.
— Ну здравствуй, Саша! — Левин протянул коробку с пирожными. Сумка с ноутбуками была слишком тяжёлой, её он аккуратно поставил на консоль в прихожей.
— Привет, — тихо сказала Щербина.
Мальчик указал пальцем:
— Что здесь написано?
— «Я ТВОЯ ЗЕЛЁНАЯ СУМКА», — произнёс Левин, стараясь не улыбнуться.
Мальчик нахмурился.
— Это неправильно. Она ЧЁРНАЯ!
Левин узнал этот тон и упрямый наклон головы, словно увидел на экране. Посмотрел на Щербину.
Она встретила взгляд. Машинально положила руку ребёнку на макушку, словно проверяя, на месте ли он. И тут же убрала.
— Проходи. Ещё наговоритесь.
Большая, светлая квартира с полосатыми обоями. Запах клея.
В кухне игрушки, мультфильм на плазменном телевизоре.
— Балуешь?
— Няня заболела, приходится.
Левин подумал, что, скорее всего, няня и не знает, где её воспитанник теперь обитает.
— Кофе, чай?
Левин кивнул.
— Кофе.
Щербина убрала со стола в шкаф знакомую красную папку. Поставила на плиту турку, взялась за ноутбуки. А Левин знакомился с ребёнком. Мальчика звали Алексеем.
— Тёзка значит!
— «Тёзка» — что это?
— Имена значит одинаковые, — улыбнулся Левин. Он понял, в честь кого они назвали малыша.
Шапка из пены поднялась, Щербина налила кофе. Достала кусок лимонного пирога.
— Семь лет.
— Около того… А ведь всё казалось возможным, только чуть поднажать. Если ты про Давос.
— Что изменилось?
Она посмотрела куда-то мимо него.
— Мы были другие. Я, например, была резче. То есть это никуда не делось, но стало по-другому как-то. Упорядоченней что ли… Сейчас больше скучаю по Новосибирску. По общаге на Пирогова. По тем временам.
Наш Академгородок был холодный, но живой. К инкубаторам очереди выстраивались. Такие споры бывали в «Шоколаднице», на Лаврентьева…
Левин смотрел на мальчика. На неё. На экраны оживших ноутбуков.
Хорошо, что пришёл, подумалось ему.
Но был груз потяжелее, чем сумка с техникой. Вопрос, с которым он пришел.
— Саша. Я ведь не только из-за твоих вещей приехал. Мне надо знать - хоть что-то хорошее есть в этом всём? Какое-то благо. Не для них, а вообще. В целом.
Щербина отложила чашку. Сдвинула очки на лоб, в её взгляде появилась усталая, но ясная резкость — как у хирурга, перед сложной операцией.
— Хорошее? — Она сделала короткую паузу. — Знаешь, когда-то мы стреляли из генной пушки… Просто стреляли в плоть, разрывая цепочки. В надежде, что что-то срастётся, приживётся случайным образом так, как надо. На тысячи выстрелов — один удачный.
Она машинально тёрла ладонь, будто вспоминая ощущения от рукояти.
— Это и была наша работа. Выстрел в неизвестность. Дима, например — как та пушка. Стреляет словами. Рвёт связи. Надеется, что хоть что-то приживётся. Но он целится в толпу. А толпа — не чашка Петри. Там брак в мусорку не выбросишь.
Левин пил кофе, не перебивая. Щербина подняла на него взгляд.
— Сейчас всё по-другому. Например — аденоассоциированный вирус, с капсидом от гориллы. От него нет иммунитета. Оставляем хвостик спереди и сзади — те самые крючки, которыми он цепляется за клетку и встраивается в ДНК. Середину вырезаем, а вместо неё добавляем нужную инструкцию. Остается только запустить. Цель он находит сам. Как умная ракета.
Она говорила без пафоса. Как инженер, объясняющий принцип работы машины, которая уже выехала с завода.
— Решето, которым Дима пытается вычерпать реальность — детский лепет. Уже никто не полагается на случай. Мы научились программировать результат.
Этот холодильник с «Мари Эритреи». Там был готовый набор таких инъекций, на все случаи жизни. Для коррекции страха. Агрессии. Покорности. Пятьдесят картриджей.
— Насчёт холодильника. Вообще-то, за этим я пришёл, — перешёл к делу Левин.
— Воронов прислал? — усмехнулась Щербина.
— Да, — кивнул Левин. — Говорит, холодильник мог прислать тебе фото. В сообщениях. Просил передать через меня. Есть?
— Нет. Пакет ушёл бы, будь там GSM-сеть. Но он не ушёл. Слишком далеко от берега.
Мы не знаем, что стало с вакцинами. Информации нет.
Левин вздохнул.
— Для обывателя звучит не очень. Эти игры с модификацией генов. Как игра с огнём.
— А для девочки с той болезнью… для неё это спасение, — Щербина кивнула одним резким движением. — Спинальная мышечная атрофия, первый тип. Дети с ним не могут дышать без аппарата и не доживают до двух лет. Теперь есть терапия. Один укол, и вирус доставит рабочий ген в нужную точку. Дети, которые должны были умереть, получают надежду.
Она замолчала, наблюдая за Левиным.
— Цена? Два с половиной миллиона долларов за один укол. И это не себестоимость. Это цена, которую рынок готов платить за спасение. Вот и вся наша прекрасная адресная доставка. Она работает. Она спасает. И она автоматически решает, чей ребёнок достоин спасения, а чей — нет.
Она откинулась на спинку стула.
Левин смотрел на лампасы её спортивных штанов. На точёное запястье руки, лежащей на столе. Ещё не сошедший загар.
— Дима это понимает. Просто по-другому не умеет. Не хочет. Он такой человек, — она на секунду отвела взгляд к двери в комнату сына. — Жаль. Таких уже не приглашают в серьёзные разговоры. И его тоже скоро снимут с эфира… Просто перестанут пускать в студию. И всё.
Щербина повернулась к Левину всем корпусом. Её голос стал тише.
— А ты? Ты можешь писать по-другому. И тебя ждут. Выбор не между «стрелять» или «не стрелять». Машина уже заряжена. Твой выбор — подписать сертификат качества. Сказать людям: «Да, это бьёт точно в цель. Это безопасно. И это во благо». А что такое «благо» и кто стал мишенью — это уже детали.
Она замолчала. В комнате не было слышно ничего, кроме приглушенного телевизора.
— Дима кричит о душе. Шталь говорит о прогрессе. А девочка умирает или живёт в зависимости от цифры в банковском счёте её родителей.
Получился жестокий инструмент социального отбора. Но твой текст поможет принять этот отбор как должное. Выбирай, какая жестокость тебе ближе. Дима выбрал свою. Его за это выгонят. Если решишься, твою примут за норму.
— А ты свой выбор давно сделала, я так понимаю, — резко сказал Левин, вставая.
Не дожидаясь ответа, он вышел на балкон, закурил. Внизу скребли снег. Его подташнивало. Вроде всё по полочкам разложили. Убедительно, доходчиво. Подвох в том, что и возразить вроде как нечего.
Левин зашёл и разговор продолжился.
— Думаешь, всегда за тобой бегать будут? Речь не о статье в Forbes или Scientist. Не каждому такое выпадает, — Щербина резко сняла со лба очки, распустила и снова собрала волосы.
— Саша, я понимаю масштаб. И отдаю себе отчёт. Именно поэтому мне неспокойно. Это не чёрное и белое. Это как та зелёная сумка, которая чёрная. А в душе себя считает, возможно, вообще бесцветной. Чем больше я узнаю об этом всём, тем меньше понимаю.
Щербина качнула головой.
— Всем страшно, поверь. Но если правила не напишешь ты, напишет кто-то другой. А нам. И им, — она посмотрела в сторону комнаты, куда ушёл её сын, — …по ним жить.
— С другой стороны, я понимаю, что незаменимых людей нет. Гением тоже себя никаким не считаю. Вцепились они в меня только из-за бюрократии. Инерция.
— Да ты сам хочешь писать. Только ломаешься что-то. Тебя просчитали давно, амбиции твои, эго. Легче тебя дожать, чем искать нового.
Всё так. Процесс не остановится. Без него. Или… всё-таки с ним?
Левин попросил холодной воды, но вместо холодильника почему-то посмотрел на шкаф, куда она спрятала красную папку…