Игорь Бекетов : Розыгрыш

Розыгрыш
1
Если представить литературу в виде трехмерного макета, то явится прихотливо изогнутый ландшафт – с вершинами гениев, аллеями талантов, ущельями безумцев и пестрыми клумбами графоманов.

В этой умозрительной географии аккуратная клумбочка Анатолия Петровича Вескина, утыканная замечательными, но пластмассовыми цветами, выглядела бы могильным холмиком, совершенно не интересным, но и не гадким настолько, чтобы его затоптать.

Сам Анатолий Петрович, впрочем, мнил себя неведомым миру творцом, притаившимся до поры в сокровенной части созданного им пространства, где он выращивал орхидею редкой красоты. Этой орхидеей был его роман “Вначале было Слово”, над которым он трудился пятый год.

Анатолий Петрович в денежных средствах не нуждался, проживая теткины сбережения в теткиной же квартирке, доставшейся ему по наследству на окраине города, чье название не имеет значения. В его жилище, пропахшее при тетке кошачьим духом и вареной капустой, подселился еще и унылый запашок одиночества. Главным предметом в квартирке был письменный стол, за которым Анатолий Петрович истязал себя и ноутбук.

Написанная им проза была подобна чучелу райской птицы от хорошего таксидермиста: надлежащий ракурс, радужные перья пушинка к пушинке, поблескивающие жизнью глаза… казалось, вот-вот и птица взлетит, но нет – мешает вата и арматура.

Вескин обожал вычурные метафоры, жонглирование словами, летящую интонацию… однако под его рукой эта лепота обращалась в повитель, опутывающий текст и удушающий смысл. Но об этом Анатолий Петрович не догадывался.

Время от времени, устав от романа, он брался за очередной рассказ, чтобы не терять писательской формы. Герои его рассказов – мужчины с “влажными глазами, тонкими, нервными пальцами” и женщины “с точеной шеей и трагическим изгибом бровей”, говорили правильные, но вымученные фразы о прекрасном и вечном, тогда как за окном плескался грубый, продажный, судорожный век.

Единственный человек, которому он доверял читать свои тексты, был сосед снизу, отставной учитель литературы Сергей Сергеевич – добрый плешивый человек с троцкистской бородкой. Он брал очередной рассказ из вежливости и возвращал со словами: “Сильно, Толик, сильно. Напоминаешь мне молодого Куприна, вот только…” и тыкал толстым пальцем Вескину в грудь, “Души, брат, надо больше вкладывать. Души!”

Анатолий Петрович кивал, досадуя, что старик, как всегда, ничего не понял. Куприн! Какое ребячество. Он-то метил в Набокова.

Разочаровавшись в соседе, Анатолий Петрович решил выйти в люди, издать сборник рассказов за свой счет. Тираж – десять экземпляров в мягкой обложке был выпущен издательским домом “Фонарь”, и автор, арендовав угол в магазине “Читай-город”, уселся с утра за столик презентовать сборник.

Тоненькая книжка, поименованная “Жизнь пройти, не поле перейти” отпугивала книголюбов моментально. Они шарахались от столика, едва прочитав название, но ввечеру в магазин зашел выпуклый, как филин, молодой человек с какими-то остановившимися круглыми глазами. Наскоро пролистав книжку, и внимательно глянув на Анатолия Петровича, этот человек произнес “что-ж, перспективный проект”. И ушел, оставив Вескина в недоумении.

Утром следующего дня он явился снова и, представившись главным редактором издательского дома “Фонарь” Евгением Семеновичем, сообщил, что заинтересован творчеством Вескина и приглашает его к сотрудничеству.

– Шпарьте тексты, – сказал он с удалой расхританностью. – Рассказы, повести… А я буду публиковать их в моем журнале, если подойдут. Бесплатно, разумеется. Ваш гонорар составит десять тысяч рублей за авторский лист. Как вам это?

Сердце Анатолия Петрович ухнуло в желудок, потом взмыло к горлу, и он полез в карман за валидолом.

– Простите, – сказал он, приняв таблетку под язык. – Вы меня огорошили. Я согласен, мне и платить не надо, хотя… впрочем…

– Бог с вами, Анатолий Петрович! Труд должен быть оплачен. Денег много не бывает. Бывает много камней в почках.

Этой шуткой Евгений Семенович полностью расположил к себе Вескина, который тут же решил соорудить под эту остроту какую-нибудь игривую сцену в будущей повести.
На прощанье главред подарил Вескину номер журнала “Фонарь”.

– Ваша проза понравилась одному нашему автору, – сказал он. – Замечательному автору. Он ваш тезка, к слову. Его дарственная надпись – на двадцатой странице. Прочтите. Все экземпляры вашей книги я покупаю, чтобы вы не тратили здесь время, друг мой. Беритесь за работу. Месяца хватит?

– Думаю, да.

– Вот и ладушки.

Евгений Семенович оплатил книжки, уложил их в пакет и распрощался.

Дома Вескин открыл подаренный ему журнал. Начал с начала, листал не торопясь, прочитывая все подряд, даже стихотворения, которые не любил читать, но, все же, читал и медлил, боясь резким движением спугнуть привалившее ему счастье.

Добравшись до двадцатой страницы, он увидел первую главу повести некоего Анатолия Дуплекса и короткую надпись летящим почерком поверх имени автора: Сражен Вашим талантом. С почтением, Ваш АД.

Сражен! – огрело Анатолия Петровича. Боже, как приятно! Но точки не проставил. Получилось, что он – мой ад. Забавно.

Если б Анатолий Петрович знал, как он близок к истине.

2

Рассказ Дуплекса назывался “Фантомная боль”.

С первых же строк Вескина окатил ужас.
Стиль! Этот неземной, приправленный метафорами стиль, эта совершенная игра светом и тенью, эта свободно парящая интонация – это было его – вескинское – до последней запятой! Но (и тут сердце Анатолия Петровича сжалось) это было гениально. Точнее, это был идеал, к которому он сам безнадежно стремился. Там, где у Вескина получалась натужная аллегория, у Дуплекса возникал сверкающий, многослойный образ; где Вескин вставлял вычурное слово, словно заплатку, Дуплекс вплетал его в ткань повествования, делая необходимым и единственно возможным. Это был его собственный голос, но очищенный от шепелявости и доведенный до совершенства.

Весь мир для Анатолия Петровича съежился до размеров журнальной страницы и этого имени –Анатолий Дуплекс. Оно звучало как насмешка, как вызов. Вескин чувствовал себя ущербным оригиналом, с которого сняли безупречную копию.
И тогда Анатолий Петрович совершил нечто отчаянное. В четыре недели он перелопатил свой роман, вымарал целые главы, превратив роман в повесть об отвергнутой любви, стилистически приблизив текст – насколько хватило сил – к тому совершенному образцу. И остался доволен. Повесть, названная им “Забвение”, была действительно хороша. Вескин выжал из себя ту божью каплю, которая дарована каждому литератору.
Рукопись он отнес в “Фонарь”.

Неделю спустя его вызвал главный редактор.

– Ваша повесть превосходна, – сказал он. – Неожиданно, свежо, мастерски. Безусловно, это лучшая вещь из присланных нам в последнее время. Мы с радостью готовы предложить вам место в следующем номере.

Дальше шли детали: гонорар, договор о сотрудничестве и т.д.

Дома Вескин сидел в кухне, и чувства сражались в нем, как тарантулы в банке. Ликование – его наконец-то оценили! И ядовитый, холодный ужас – оценили-то не его, а того, кого он смог сымитировать. Он стал подражателем своего же двойника, плагиатором у самого себя, вернее, у той идеальной версии себя, которую явил ему Дуплекс.

Публикация его повести стала для Анатолия Петровича не триумфом, а началом сложной, мучительной игры. Его приглашали на литературные вечера, где он, потный и запинающийся, читал отрывки повести, ловя восторженные взгляды. Он стал замечать, что некоторые молодые писатели начинают перенимать его стиль. Он давал интервью, где с натужной загадочностью говорил о “важности формы” и “значении композиции”, ловко вставляя сентенции, взросшие на дрожжах Дуплекса.

Его слава была горькой, как хинин. Каждая похвала была адресована ему, но предназначена другому. Он жил в доме, построенном из украденного кирпича, и боялся, что однажды истинный хозяин ахнет кулаком в дверь. Его обуял дух противоречия, под воздействием которого человек, патологически боящийся высоты, становится на край крыши небоскреба и смотрит вниз. Он решил отыскать ненавистного Дуплекса. С маниакальным упорством рыскал он по литературным тусовкам, выпытывая детали, но Дуплекс оставался недосягаем. Отчаявшись, Анатолий Петрович решил справиться о Дуплексе у главного редактора. Ответ был поразительным: мистификатор. Талантливый, как черт. И неуловимый. Общаемся через его агента. Адрес? Да кто ж его знает.

Вескин пытался отыскать след Анатолия Дуплекса в Сети, но выскакивала сплошь реклама таунхаусов, машин для чесания льна и каких-то равнонаправленных систем связи. И только когда он догадался перевести это слово на русский язык, Дуплекс обрел форму. Двойник.

Фатум будто ждал этой разгадки. На одном из литературных вечеров Анатолий Петрович увидел Дуплекса. Высокий, тощий, как гвоздь, мужчина его лет, с лицом аскета и колючими глазами. Он стоял в стороне, прислонившись к косяку двери, и наблюдал за Вескиным с едва уловимой усмешкой. Никто не обращал на него внимания. Когда их взгляды встретились, незнакомец медленно, с театральной многозначительностью поднес палец к губам, а затем растворился в толпе у выхода.

Это видение, реальное или нафантазированное окончательно свело Анатолия Петровича с ума. Он понял, что Дуплекс – не просто литературный соперник. Это его темный двойник, его эфемерный конкурент, насмешливый демон. Он на миг ссудил Вескину свою творческую силу, а потом отнял ее, оставив лишь ветхую оболочку имитации.

Вторая повесть Вескина, над которой он бился в агонии, называлась “Мнимый автор”. Это был конвульсивный, путаный сюжет о писателе, которого преследует его же собственный, более успешный стиль, воплотившийся в стороннюю личность. Текст был безнадежно плох. Отчаяние парализовало даже способность к подражанию. В финале герой, загнанный в угол призраком своего таланта, кончал с собой, выбросившись из окна.

Вескин отнес рукопись в “Фонарь”. Ответ пришел мгновенно. Его вызвал к себе главный редактор, лицо которого выражало смущение и досаду.

– Анатолий Петрович, что это? — он оттолкнул от себя стопку бумаги, как нечто нечистое. – Это же… пародия на вас. Карикатура. После вашего “Забвения” мы ждали развития, нового слова, а вы… Это шаг назад, в ваше старое, простите, безвременье.

Вескин молчал.

– Видите ли, – редактор понизил голос, – ваш успех был связан с той самой, ах, как бы это сказать, набоковской изощренностью, что ли. А здесь ее нет. Вы… вы словно сбросили маску. И, честно, лицо под ней оказалось весьма заурядным.

И тогда, в этот самый момент, взгляд Вескина упал на листок, лежавший на краю массивного редакторского стола. Это была открытка. И на ней – почерк. Тот самый летящий почерк, которым была надписана повесть “Фантомная боль” в том самом роковом экземпляре журнала. Открытка была адресована редактору. Всего несколько слов: “Дорогой Евгений Семенович, спасибо за игру. Она была изысканна. Но, кажется, наш протеже исчерпал свой скромный ресурс. Пора ставить точку. Ваш АД”

Мир покачнулся. А потом все детали сложились у Анатолия Петровича в чудовищную картину. Не было никакого Дуплекса. Была мистификация, затеянная скучающим редактором “Фонаря” и его подручным, захотевшими создать модного автора. Они нашли жаждущего признания Вескина – и подбросили ему идеальный образец. Заставили его прыгнуть выше головы, выжали из него единственную удачную вещь, созданную в неравной дуэли с фантомом. А теперь, когда механизм дал сбой, игру “Фантомная боль” решили прекратить.

*****
Анатолий Петрович плелся домой и пытался смириться с мыслью, что просаженная им игра “Фантомная боль” отныне будет сродни боли на месте ампутированной кисти. Эту кисть можно ощущать годами, но уж никогда не держать ею перо.