Игорь Бекетов : Адамово яблоко

Адамово яблоко

В ту последнюю мирную весну мостовые Петербурга нехотя принимали валивший на них ненужный снег. Нева вздулась свинцовой чешуей, и фонари на Троицком мосту тлели в вечернем тумане, как папироса, спрятанная от ветра в кулаке извозчика.

Мы жили на Большой Конюшенной, в доме с кариатидами, которые подпирали балкон с выражением лиц столь мучительным, словно их давила не тяжесть камня, а предчувствие катастрофы.

Той весной я встретила Татьяну.

Она появилась в нашем доме в феврале, сняв квартиру этажом выше. Помню, лестница в этажи пахла мокрыми калошами, а лампочка на площадке вечно мигала, будто корабельный семафорщик сигналил о скором крушении корабля.

И вот однажды, на повороте этой лестницы, я увидела ее.

Она спускалась навстречу мне. Вернее – сходила так, как, полагаю, Клеопатра когда-то сходила по мраморному маршу римской Регии к ликующей толпе: царская поступь, взгляд в никуда, выбившийся из прически локон волос – это пронеслось мимо меня в облаке духов L’Origan, чей флер по сию пору преследует меня. У нее было лицо скульптуры, которую забыли оживить: глаза – полные холодного, балтийского света, губы – точно порез, еще не начавший кровоточить, но уже обещающий сладкую боль. Я посторонилась, вжалась в перила и почувствовала, что краснею. Это был неуместный, гимназический румянец, тот самый, который я, восемнадцатилетняя особа, считала атавизмом.

Ее звали Татьяна. Татьяна Ковыль. Фамилия отдавала чем-то нежным, степным, но сама Татьяна была вся – сплошь столица, исполненная того жесткого светского блеска, который так быстро гаснет на страшных изломах эпох.

Знаю, она была много старше меня, где-то – бальзаковских лет, но ее истинного возраста я так и не узнала.

В тот заснеженный вечер я пришла к ней с визитом. Прямиком из Елисеевского. Мать моя, царствие ей небесное, учила: новые соседи – надо отнести пирог. Пирог был отравлен моим любопытством. Дверь открыла толстая горничная с лицом перекормленной бульдожки, и провела меня в гостиную.

Татьяна сидела у окна, врезанное в больное петербуржское небо. На ней было платье легкого шелка, того оттенка, который называют «цветом слоновой кости». В этом платье она казалась античной стелой, ожившей в тепле. На столике перед ней лежал раскрытый томик – Анненский, «Кипарисовый ларец».

– Вы? — спросила она, едва на меня глянув, но интонация была такой, словно мы были знакомы уже давно, просто я забыла, а она милостиво напоминает.

— Я с нижнего этажа, — сказала я, и пирог в моих руках показался мне вдруг неприличным подношением, чем-то вроде калачей, которые подносят Христа ради арестантам на Пасху. — Я Мила Ясенева.

Она подняла глаза. Вот тут-то и случилось то, что позже я называла «ухнуть в омут». Это был момент, когда время ссыпалось из обоймы, когда секунда, звякнув, разбилась на тысячу осколков, и в каждом отразилось Ее лицо. Взгляд ее на меня был не просто взглядом. Это было узнавание. Будто две ноты, взятые порознь, вдруг слились в идеальную терцию. Она смотрела, а мне казалось, что она трогает мое лицо кончиками пальцев – там, где у меня родинка над губой, где веснушки, где смешная прядь волос, вечно выбивающаяся из прически.

— Мила, — повторила она, будто пробуя мое имя на вкус. — Зеленоглазая милая Мила. Вы похожи на русалку, которую занесло снегом, и которая обречена оттаять.

Голос у нее был низкий, с ленивой хрипотцой, как у мальчика, у которого ломается голос, но мальчик этот — томный, капризный и очень опасный.

С этого всё и началось. Часы, проводимые у нее, стали моим тайным образованием. Она говорила о живописи, обводя пальцем линию моей скулы, утверждая, что в ней есть что-то от прерафаэлитов. Она читала мне на память Блока, сидя у моих ног на медвежьей шкуре, а я смотрела, как отсвет огня в камине лижет ее рыжие волосы и завидовала этому отсвету. Я приходила к ней с утра, под предлогом взять книгу, и оставалась до вечера. Снег за окнами все валил и валил, замуровывая нас в этом белом, стерильном склепе, где единственной жизнью была наша придуманная, эфемерная близость.

Однажды в марте, под капельную симфонию сосулек, мы поехали в Таврический сад. Там, в оранжерее, среди пальм и азалий, было лето, купленное за деньги, фальшивое, но оттого еще более сладкое. Стекла купола были мутными от талого снега, и солнечный свет, пробиваясь сквозь них, становился аквариумным, зеленоватым. Мы стояли в аллее гигантских папоротников, чьи листья свисали до земли, скрывая нас от редких посетителей.

— Здесь, как до потопа, — сказала Татьяна, дотрагиваясь до влажного, замшелого ствола. Мир, в котором еще не было греха. Только влажность и сон.

Я смотрела на ее руку, на тонкое запястье, где билась голубая змейка, — бойкий, тайный пульс. Мне вдруг до головокружения захотелось прикоснуться губами к этому месту, к этой трепещущей под кожей жизни.

— Мила, — вдруг резко сказала она, поворачиваясь ко мне. Лицо ее было серьезно, в зрачках плясали блики папоротников. — Вы боитесь меня?

— Боюсь, — ответила я честно. Голос мой сел, превратившись в сиплый шепот.

— Правильно, — сказала она и, шагнув ко мне, взяла мое лицо в ладони. Ее ладони пахли мандарином. — Потому что я собираюсь сделать вам очень больно.

И она поцеловала меня. Это не был поцелуй институтки. Это было вторжение, сродни тому, как палач входит в камеру смертника — деловито и безжалостно. Ее губы были влажными, и когда я, вздрогнув, приоткрыла свои, ее язык скользнул внутрь — горячий, уверенный, настойчивый. Я почувствовала вкус ее помады, вкус ее рта — мята, сигареты, — и меня затопила волна той самой боли, о которой она говорила. Это была боль желания, ломота в костях, хотелось не просто целовать, а впиться в нее и стать частью ее плоти.

Папоротники склонились над нами, как соглядатаи. Ее рука скользнула с моего затылка на шею, потом ниже, по позвоночнику, — и каждый позвонок под ее пальцами загорался отдельной, электрической искрой. Я застонала, вцепившись в ее плечи. Шерсть ее пальто, колкая, дорогая, щекотала мне подбородок.

— Тише, — выдохнула она мне в губы, и это было приказ, которому невозможно было не подчиниться. — Здесь стёкла. Нас увидят.

Но слово «увидят» только подстегнуло, придав запретному остроту бритвы. Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть мои глаза, и медленно, не разрывая взгляда, провела пальцем по моей нижней губе, оттянула ее вниз, обнажая зубы. Я стояла, не в силах пошевелиться — загипнотизированный кролик перед удавом. И удав был прекрасен.

Вечером того же дня я снова была у нее. Мы пили чай из тонких, как яичная скорлупа, китайских фарфоровых чашек, и наши ноги под столом случайно соприкоснулись. Я отдернула ногу, будто обжегшись, но она, усмехнувшись, поставила свою туфельку мне на носок, прижимая, не позволяя бежать. Она продекламировала:

То ты идешь, со мною не мила,
Со мною не светла, со мною не крылата.

— Не крылата, — повторила она. — А ты, Мила, мила и крылата. Твои лопатки — это два сложенных крыла. Я их расправлю, чтобы ты могла летать.

Ее пальцы – прохладные, чуткие – прошлись по моему телу, нащупывая позвонки.

— Знаешь ли ты, — шептала она, приблизив губы к моему горлу, — что адамово яблоко у женщин тоже есть. Тот самый запретный плод, который застрял у нас в горле, вот здесь, – и коснулась губами места под моим кадыком.

И я, девушка, почувствовала себя так, будто меня лишают невинности. Это было сладко, унизительно и безумно.

А потом случилась наша ночь. Горели свечи в ее спальне с ирисами на обоях, которые в полумраке казались живыми. Я лежала на кровати, в одной сорочке, и смотрела, как она, сидя у туалетного столика, расчесывает волосы. Она делала это неспешно, даже торжественно, будто подготавливала меня к некоему ритуалу. Рыжая волна волос спадала на плечи, и в свете свечей она казалась чародейкой, способной обратить мою жизнь в рай.

— Смотри, — произнесла она шепотом, глядя на мое отражение в зеркале.

И произошло немыслимое. Татьяна развернулась на пуфе ко мне лицом, собрала пеньюар на бедра и широко раздвинула ноги. На белых батистовых панталонах, отделанных кружевами и рюшами, в промежности проступало влажное пятно. Сквозь тончайшую ткань густо проглядывали волосы. Татьяна, не сводя с меня взгляда, провела по этому месту ладонью.

– Подойди, – услышала я будто сквозь сон.

Я подошла. Она встала и, не говоря ни слова, потянула бретельки моей сорочки. Ткань скользнула по груди, по животу, упала к ногам шелковой лужей. Я стояла перед ней в круге свечного света, и стыд мой был так силен, что превратился во всепрощающую, пьянящую гордость. Я стояла нагая перед Ней.

— Какая ты... — выдохнула она, и ее ладони легли мне на бюст. Ее руки не сжимали мою грудь, они взвешивали, словно узнавая тяжесть и форму. Большими пальцами она провела по соскам. Те напряглись мгновенно, стали твердыми, болезненно-чувствительными. Из моего горла вырвался жалобный звук, похожий на всхлип.

— Милая моя Мила! — шептала она, наклоняясь. – Не бойся, дитя! Я уведу тебя в чудесную страну!

Ее волосы упали мне на живот, а губы сомкнулись вокруг соска. И мир исчез, осталось только это влажное, настойчивое тепло, этот ритм, этот сосательный, младенческий, но бесконечно взрослый, греховный такт. Я зарылась пальцами в ее волосы, прижимая ее к себе, отдаваясь этому ощущению, теряя последние крупицы рассудка.

Она увлекла меня в постель. Ее тело, еще в пеньюаре, нависало надо мной. Я видела блеск ее глаз, видела, как раздуваются ее ноздри от моего запаха. Она целовала мой живот, пупок, бедра, вылизывала волосы моих подмышек, как кошка вылизывает шерстку котенка – медленно, мучительно, сладостно. Ее рука легла мне между ног, где все уже пульсировало, жило отдельной от меня чувственной жизнью.

— Какая ты влажная... — услышала я ее шепот. — Ты вся — источник! Ты мой благоухающий родник!

На острие этого, сводящего с ума шепота, ее палец осторожно скользнул внутрь. Я выгнулась дугой, чтобы не закричать, предчувствуя боль, но Татьяна действовала умело, находя те места, о существовании которых я не догадывалась. А потом она наклонилась и коснулась губами моего влагалища. Ее язык, горячий, гибкий, прошелся по самому чувствительному месту, и меня накрыла долгая ошеломляющая волна, в которой я утонула без времени…

Очнувшись, я увидела, что ее губы и подбородок блестят от моей влаги. Она улыбнулась той улыбкой, от призрака которой у меня до сей поры с перебоями начинает работать сердце.

— Это только начало, — сказала она. — Я хочу пить тебя всю ночь.

И она пила. Потом был час, когда она отдалась мне, и я училась этой науке страсти — ласкать ее вульву, вдыхая терпкий аромат влагалища, слушать, как меняется ее дыхание, как она стонет, впиваясь ногтями мне в спину. Потом был рассвет, серый, петербургский, в котором мы лежали, сплетясь, как две лилии на одном стебле, и курили одну папиросу на двоих.

— Ты моя, — сказала она, глядя в потолок. — Помни это.

А я была счастлива стать ее собственностью.

Лето того года было нашим последним летом. Мы уехали в Финляндию, на дачу, в место с трудным названием Куоккала. Сосны, дюны, и холодное, как ее глаза, море. Там, в деревянном доме, пахнущем смолой и йодом, наша любовь достигла своего апогея. Днем мы купались, и она любила смотреть, как вода стекает по моему загорелому телу, как блестят капли на лобке, как твердеют соски от холодной воды. Ночью мы не смыкали глаз.

Но счастье — это вещь настолько хрупкая, что его нельзя извлекать из пространства, где оно родилось. Стоило вынести его под взгляды людей, и оно начало таять, как мороженое, которым мы лакомились на пристани.

Она стала скучать. Я видела это. Ее взгляд, прежде наполненный только мной, стал уходить в сторону, скользить по мужским фигурам на пляже, по офицерам в белых кителях. Это была не похоть, это была тоска по норме, по той жизни, где она была не греховодницей, а царицей. Я ревновала молчком, до бешенства, и ночами, когда она засыпала, я смотрела на ее губы, которые только что целовали меня, и думала о том, что эти же губы могут мне солгать.

В августе появился он. Князь Залесский – поручик, красавец с кукольным лицом и пустыми, как монокль, глазами. Он увидел Татьяну, и она, почувствовав этот мужской, жадный взгляд самца, вдруг ожила, засмеялась тем смехом, которым не смеялась со мной. Я стояла в стороне и чувствовала, как из меня вынимают душу.

Вечером я устроила сцену. Это было отвратительно, пошло, как в бульварном романе. Я кричала, плакала, разбила вазу. Татьяна сидела в кресле с лицом усталой богини, наблюдающей за возней ребенка.

— Ты ведешь себя глупо, Мила, — сказала она ледяным тоном. — Я не обещала тебе вечности. Я тебе вообще ничего не обещала.

— А это? — закричала я, указывая на кровать, на смятые простыни с запахом наших тел. — Это было ложью?

— Это было... сейчас, — ответила она. - А я хочу будущего. Рассвета. С князем у меня он будет. С тобой — только сумерки.

Она уехала с Залесским на следующий день. Я осталась одна в пустом доме, где каждая безделица кричала о ней. Я сидела на полу, нюхала ее забытую ночную сорочку, пытаясь вдохнуть остатки ее запаха, и выла, как собака.

Осенью я узнала, что она вышла за князя замуж; зимой — что у нее родилась дочь; весной... весна этого страшного года была ранней, снег сошел быстро, обнажив грязь и трупы людей.

*****
Последний раз я видела ее нынешним мартом. На Невском. Лицо ее осунулось, под глазами легли синие тени, но она все еще была прекрасна — той увядающей, трагической красотой, которую так любят поэты.

Я окликнула ее. Она обернулась, и в ее глазах мелькнуло что-то — не радость, а скорее досада, как у шахматиста, которому помешали обдумывать ход.

— Таня, — еле выговорила я, подходя. Сердце мое колотилось где-то в горле, в том самом адамовом яблоке, о котором она говорила.

— Здравствуй, Мила, — сказала она просто. — Как ты живешь?

— Без тебя, — ответила я. — А ты?

Она пожала плечами, поправила перчатку.

— Живу. Мой муж член государственной думы, — сказала она с гордостью, которая прозвучала фальшиво, как гитара в церкви. — Наш дом на Миллионной, заходи как-нибудь.

Это приглашение “как-нибудь” без адреса было равно пощечине.

— Ты счастлива? — спросила я, впиваясь взглядом в ее лицо, ища в нем ту самую, мою Татьяну – ночную, рыжую, ненасытную.

Она посмотрела на меня длинным взглядом. И вдруг улыбнулась — той прежней, дьявольской улыбкой, от которой у меня подкашивались ноги.

— Счастлива ли я? — переспросила она. — Знаешь, чем отличается счастье от наслаждения? Наслаждение всегда с оттенком греха. А счастье — оно пресное, как овсяная каша.

Она протянула руку и, к моему ужасу, кончиком пальца провела по моей нижней губе, точно так же, как тогда в оранжерее.

— А помнишь?.. — прошептала она одними губами.

В этот момент из подъехавшего экипажа вышел князь Туманов. Он посмотрел на меня, как в пустоту, и подал жене руку.

— Едем, Таня, — сказал он. — Мы опаздываем.

Она ушла, даже не обернувшись. И я поняла, что все кончено. Не любовь — любовь не кончается. Рухнула надежда, которой я жила до сих пор.

Через полгода грянула гражданская война, и я потеряла след Татьяны в том чудовищном водовороте. Донеслось стороной, что она с мужем уехала в Крым, потом в Константинополь, потом в Париж… словом, не знаю правды.

Я в Петрограде. Днями сижу у окна в комнате, где пахнет страхом и смертью. Я вижу, как падает снег, такой же, как в тот февраль. Иногда я слышу шорох ее платья на лестнице, и тогда на смену жутким запахам является флер L’Origan и вкус Татьяниных губ – вкус Адамова яблока, плода познания, застрявшего в горле человечества. Этот вкус я не могу ни проглотить, ни выплюнуть, и вынуждена жить с этой невозможной любовью женщины к женщине, которая не состоялась. Рухнуло всё; даже птиц, кажется, не осталось — одни только засохшие мухи, пережидающие российское лихолетье меж оконных рам.