Renat-c : ИНЦИДЕНТ В АРАВИЙСКОМ МОРЕ. Глава 16. В Кейптаунском порту...

Глава 16. “В Кейптаунском порту…”.

Предыдущая глава:http://litprom.ru/thread88815.html
Начало: http://litprom.ru/thread88529.html


Солнце уже село за Ливингстон-роуд, но бетон ещё долго держал тепло. У терминалов пахло водорослями, горелой резиной и ржавчиной. Сухой ветер с песком, задувающий с порта, катал по асфальту одинокую пустую банку.
Припарковав машину за уже стоящими вдоль улицы бакки, Уивер несколько секунд слушал двигатель, затем, заглушив, вышел. Хлопнул дверью, глянул по сторонам.
Стены старого гаража были укрыты граффити в несколько слоев: снизу выцветший до призрачности мурал – женское лицо в традиционном платке, косящее уцелевшим глазом в сторону бухты, когда-то хорошая работа. Но теперь, когда краска облупилась, казалось, что женщина тает.
Поверх неё, маркером коротко и небрежно был намалеван чей-то тег. Молодёжь из Кейп-Флэтс оставляла после себя такие метки, проходя через район.
И поверх, свежее, с ещё не затертыми потёками красной краски, нанесённое по трафарету:
FIRE LIES
Кто оставил, зачем – непонятно. Политическое, про цены на бензин или еще какой крик души, Колин не знал.
У этой надписи он замер на секунду, слово fire перекликнулось в его голове с сегодняшним сном. Но быстро опомнившись, прогнал это ощущение, толкнул ворота и вошёл внутрь.
Воздух стоял густой, тяжёлый. Вентилятор под потолком, лениво поскрипывая, гонял жару с места на место. Перила, угол стола и остальные поверхности были тёплыми на ощупь. Пластик стульев лип к рукам. Из-за духоты запах бензина и местного пива ощущался сильнее обычного. Ворота были приоткрыты, окно распахнуто настежь.
Ненавязчиво играл тownship jazz — не тихо, не громко, а ровно так, как надо.
Завсегдатаи, держа руки в карманах, стояли у стены: докеры, водители, цветные из порта. Никаких игр с телефонами. Кому было что прятать, потели в куртках. Остальные налегке: футболки, расстёгнутые рубашки, шорты. У некоторых под футболками угадывалось оружие. Летом это сразу заметно.
Чуть поодаль сидели две женщины. В игре не участвовали, да и в целом, не отсвечивали. Было не понять — чьи-то подруги или просто присматривают за холодильником с колой. На них не обращали внимания.
Ближе к выходу пританцовывали молодые ребята. Явно не из Вудстока: хорошие кроссовки, худи с капюшонами, невзирая на жару, аксессуары.
Один из них, подняв кверху баночку Castle, снимал storytjies, кружочки для соцсетей.
— Hey, Oom Kierie! Wat sê jy, moet ons 'n paar rand op daai oubaaas met die kierie sit? (Эй, Киянка! Может поставить на старика с палкой, что скажешь?) – крикнул второй, смеясь, чуть громче, чем следовало бы. Видимо он имел в виду число 71.
Дядюшка Бликоор, листая блокнот:
— Haai Waali, nie jou dag nie, bru. Gaan loop 'n bietjie, kry lug. Gaan kyk na daai skedonk van jou— seker al op sy wiele. (Ваали, не везет тебе сегодня. Лучше иди проветрись. Заодно колымагу свою проверь, она, поди, уже без колёс.)
В барной зоне стоял деревянный стол, два холодильника, пластиковые ящики. Здесь имелся местный бренди, пиво, пара бутылок виски для «своих». Бармена не было. Наливали сами, в пластиковые, а то и в стеклянный стаканчики. Кому как повезет.
Колин сел на белый пластмассовый стул. Тот скрипнул, но выдержал.
Дядюшка Бликоор поднял глаза:
— O, Kolin. Lanklaas gesien. (О, Колин. Давно не видел.)
— Was op see, oom. (В море был, дядя.)
— Hulle sê jy het gebrand? (Говорят, ты горел?)
Колин пожал плечом. Одно движение.
— Kan gebeur, oom. (Бывает, дядя.)
Он положил ранды на стол. Десять “штук”. Купюры сложены ровно, уголок к уголку. Старые привычки.
Бликоор глянул на пачку, потом на Колина. Взял ручку.
— Drie nommers? (Три числа?)
Колин кивнул.
— Een-en-twintig. Veertig. Sewe-en-sewentig, oom. (Двадцать один. Сорок. Семьдесят семь, дядя.)
Бликоор записал.
Один из старых, не оборачиваясь, глядя в стену, куда-то мимо:
— Weer die see, Kolin. Kwaai nie? (Снова море, Колин. Не надоело?)
Колин, ущипнув угол мешка:
— Dis die enigste wat vir my wag, oom. (Она единственная, кто меня ждёт, дядя.)
Старый хмыкнул. Кивнул сам себе, ничего не сказав.
Джек из порта коротко коснулся края стола — жест подтверждения. Остальные молчали.
Бликоор взял мешок. Встряхнул.
Сухо, по-деловому загремели бочонки.
Достал первый.
— Een-en-twintig! (Двадцать один!)
Один из молодых, тот что был в жилетке с надписью “ZEF”, огненно-рыжий, с веснушчатым лицом, присвистнул:
— Twenty-one! Not bad, bru! (Двадцать один! Неплохо, бро!)
Колин посмотрел на свой листок. Совпало. Кивнул. Никакой улыбки.
Бликоор бросил бочонок в миску. Снова тряхнул мешок.
Второй.
— Veertig! (Сорок!)
Кто-то из старых хмыкнул. Кто-то из молодых громко, на всю комнату:
— Bro, he's on fire tonight! (Бро, он сегодня в огне!)
Слово fire повисло.
Уивер услышал. Почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Не страх, и не боль даже, а телесное воспоминание, ощущение тесноты, горячего металла. Снова ощутил запах гари.
Бликоор уже тянулся за следующим бочонком. Рука погрузилась в мешок.
Колин встал.
Стул скрипнул и отъехал назад.
Бликоор поднял глаза. Рука в мешке замерла.
— Dis twee uit drie. Bly oor die derde? (Это два из трёх. Остался третий?)
Пауза.
Все смотрели.
Старые — без выражения. Женщины не подавая виду. Молодые переглянулись, кто-то уже открыл рот, чтобы пошутить.
Колин взял куртку.
— Die derde is dood, oom. Los hom. (Третий мёртв, дядя. Оставь его.)
Он пошёл к выходу.
Рыжий, не понимая, что произошло, протянул ему банку пива:
— Hey, bru, take this? (Эй, бро, возьмёшь?)
Колин даже не посмотрел. Толкнул плечом:
— Suka. (Прочь с дороги.)
Банка осталась в руке, чуть качнулась от удара плечом, но не выпала. Молодой замер.
— What was it?! (Что это было?!)
Старик Джек из порта коротко, спокойно:
— Los hom, maat. (Оставь его, парень.)
Тишина. И в этой тишине, закашлявшись от сигареты, один из старых хрипло выдохнул:
— Fokken pomp. (Чёрт возьми.)
Завсегдатаи молчали. Было ясно, что это совсем про другую игру. Женщины тоже не подняли глаз. Молодежь озиралась, силясь понять. Один из них тихо усмехнулся, да дёрнул нервно плечом.
Ворота открылись шире, разбавив духоту, и закрылись.
Глядя ему вслед, Бликоор опустил руку в мешок. Вытащил бочонок.
Посмотрел и, ничего не сказав, бросил в миску.
Игра продолжилась.

*****


Ирландия. Маллет.

Дом стоял в стороне от шоссе. Не было ни каменной ограды, которую ветер шлифовал бы годами, ни какого-либо подобия ворот. Покосившиеся столбики с натянутой колючей проволокой, да небольшие валуны, торчащие из травы. Впрочем, как у всех. Чтобы соседские овцы не заходили на участок, этого вполне хватало. Даже пару захудалых кустов ирландской Юкки никто не посадил у калитки.
Выцветшая до серо-зелёного цвета дверь. На крыльце — треснутое пластиковое ведро с песком, ржавая лопата и пара резиновых сапог.

Было сыро, накрапывал небольшой дождь. Близился прилив.
Ветер тянул чаек вдоль берега. Здесь внутри, за каменными стенами, их крик слышался приглушённо, словно из какой-то другой жизни.

Было тепло и немного душно. Печь потрескивала, отдавая сухим торфом. На подоконнике — бутылка из-под молока и пепельница с огрызком сигары.
О'Доннел полулежал на диване, продавленном так, будто в нём спали поколениями. Когда он шевелился, пружины отзывались металлическим звоном. Чтобы спине было мягче, пришлось подложить свернутый плед.

На экране старого телевизора дрожала чёрно-белая картинка. Из-за слишком сильно выкрученного контраста, лица бойцов казались почти белыми пятнами.
Комментатор говорил быстро, старый динамик дребезжал непрерывно.
На столике початая бутылка, стакан с толстым дном в небольшой лужице и картофельные оладьи в закопченной сковороде. О‘Доннел приготовил их сам, хорошенько поджарив на гусином жире, и теперь ел, обмакивая в коричневый соус. Рядом в миске холодными ломтиками лосось, присыпанный чёрным перцем. Соль — в старой банке из-под джема.
Жевал он основательно. Так, что скулы ходили тугими узлами, а кадык двигался редко, но весомо. Часто облизывал губы и вытирал лоснящийся подбородок тыльной стороной ладони — широким, размашистым движением.
По правую руку, на краю стола лежал пистолет. CZ 75, хоть и потёртый до металла по углам, но ухоженный и полностью исправный.
Рядом – перетянутая резинкой “котлета” денег. Иногда О’Доннел машинально трогал ее, будто проверяя, на месте ли.
Телефон лежал экраном вверх. Разговор шёл по громкой связи.
— Я тебе говорю, это не эмоции, — говорил О'Доннел, жуя. — Это расчёт.
Он улыбался, щурясь в телевизор.
Слегка растянутая, потемневшая подмышками от многочисленных стирок, футболка со слоганом в поддержку Педди Пимблетта обтягивала плечи.
Не отрывая взгляд от экрана, он лениво почёсывал грудь, запустив широкую ладонь под выцветшую ткань.
— Да видел я эту статистику. И коэффициенты видел. Именно поэтому.
Сделал глоток. Поставил стакан, не глядя, рядом с деньгами.
— Нет, Шталь не… Ну, прилетим, узнаем…
Пауза. Он слушал напряженно, постукивая вилкой по краю тарелки. Звук был ровный, тяжёлый — вилка не звенела, а глухо стукала.
— Конечно темнит, я разве спорю. Ну да ладно. Нас-то двое. Посмотрим, чья сыграет.
С улицы донёсся порыв ветра. Дом слегка вздохнул, деревянные балки тихо щёлкнули.
— Тут тихо, — продолжил он спокойнее. — Старики ловят треску, чайки дерутся за мусор. Самое опасное — поскользнуться на камнях. Или не закрыть дверь, когда ветер меняется.
Он засмеялся коротко. Смех был низкий, грудной. Подняв кулак к свету, он разглядывал свои ногти.
— Я не ставлю всё. Хоть и романтик.
Снова протянул руку к деньгам, прижал их на секунду тяжёлой ладонью, затем отпустил.
— В январе увидим. Лас Вегас.
Телевизор зашипел. На экране показали нарезку предыдущего боя. О’Доннел подался вперёд, положив локти на колени. Спина напряглась под футболкой, обозначив широкие трапеции.

— Да одна работа ног чего стоит, ты посмотри, — воскликнул он с восторгом. — Пэдди быстрее, чем вам кажется.

Жир густел на остывающей сковороде.

— Опять ты… Они и раньше могли…если бы хотели. Мы слишком долго в этом дерьме.
— В Гамбурге на месте всё решим. Или вообще закроем вопрос.

Пауза.

— Нет. Я не боюсь.
О’Доннел потянулся к пистолету, коснулся пальцами. Провёл по затвору, как будто проверяя его температуру, вернул руку к стакану.
— Всё под контролем.
Он нажал отбой.
Телефон погас. В комнате стало тише, только телевизор шипел и ветер давил на стены. О'Доннел вернулся к экрану, где двое в клетке ждали команды.
О’Доннел никуда не торопился. Рейс завтра вечером, оставалось только заехать, с утра, в деревню, в букмекерскую контору, забрать кое-какой выигрыш.
Отхлебнул из стакана, вспомнил поговорку:
— God's no eejit. He loves the five.
Усмехнулся.


Схватка начиналась. Из-за чёртова динамика ничего нельзя было разобрать, но для внимательного зрителя это не было проблемой.
Ветер усилился. За окном где-то хлопнула калитка.
О'Доннел доел, вытер вилку о край сковороды и, улыбаясь экрану, достал сигарету…