norpo : Тютчев. Послевкусие

Эта история произошла давно. Все участники событий и их обстоятельства изменены, но не их имена, потому что имя это судьба, а события лишь миг в истории вселенной.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:



· МАКСИМ ИЛЬИЧ — 67 лет, отставной чиновник, вдовец. Лицо основательное, с морщинами, как старая карта. Движения медленные, но верные. Говорит с расстановкой, любит точные формулировки и житейские примеры.

· ОЛЕГ ФОМИЧ — 64 года, бывший присяжный поверенный, холостяк. Подвижный, суетливый, с вечно бегающими глазами. Любит философствовать и защищать сомнительные поступки великих людей.

· ПЕТР ДАНИЛЫЧ — упоминается в разговоре.

· СЕМЕН КАРПОВИЧ — упоминается в разговоре.

· АГАФЬЯ ТИХОНОВНА — упоминается в разговоре.



МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

Кухня в старом московском особнячке. Поздний вечер начала XX века. За окнами — глухая декабрьская темень, ветер бросает горсти снега в стекла, печная труба завывает на разные голоса.



Стол — отдельная история. Настоящее изобилие: графин с мутноватой водкой (из своих запасов), тарелка с жирной сельдью и кольцами лука, бочковые огурцы — ядреные, пупырчатые, с укропом, стоит миска с вареной картошкой, рассыпающей пар, соленые грузди в глубокой плошке, сало с мясной прослойкой, домашняя горчица в глиняном горшочке, ржаной хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и — особое украшение стола — большая тарелка с холодцом, который мелко дрожит при каждом шаге.



Лампы под абажуром горят тепло, но по углам кухни — темнота, шевелятся тени.



---



СЦЕНА 1



Максим Ильич сидит, аккуратно, с хирургической точностью нарезает сало тонкими ломтиками. Олег Фомич ходит вокруг стола, как циркуль, то приближаясь, то отдаляясь. Он уже изрядно выпил, но держится молодцом, только галстук съехал набок.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (останавливается, театрально поднимает палец) А я тебе говорю, Максим, и буду говорить: Фёдор Иваныч Тютчев — это натура страстная, глубокая, почти бездонная! Не мог он, понимаешь ли, в одной клетке просидеть, как чижик какой-нибудь! Душа человеческая, она простор любит. Она, душа-то, как птица — если ее в тесную клетку посадить, она либо загнется, либо петь перестанет. А он пел, Максим! Так пел, что до сих пор поем!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (не отрываясь от сала, ровным голосом) Душа, Олег Фомич, не птица. Душа — это хозяйство. Его вести надо, а не порхать. И ежели у тебя есть законная супруга, перед Богом венчанная, так ты при ней и должен состоять. В горе и в радости, как в писании сказано. А то, что ты описываешь — это не душа, это легкомыслие, граничащее с хулиганством.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (хватается за сердце) С хулиганством?! Ты бы стихи его на ночь почитал! «Я встретил вас — и всё былое...» Это он кому писал, по-твоему? Жене своей, Эрнестине Фёдоровне? Как бы не так! Это он Елене Денисьевой посвятил! Сгоревшей любви своей! А каково звучит? За самую душу берет, за живое! Ты сердцем слушай, Максим, сердцем! А ты всё умом, всё раскладываешь...



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (кладет нож, поднимает глаза) Сердцем, говоришь? А сердце у Елены этой, у Денисьевой, от такой любви не болело? Ты про это подумал? Девица молодая, 23 года разницы, можно сказать, в дочери ему годилась. Ради него с семьей порвала, с теткой родной рассорилась, из общества выпала. Куда ей? К нему? А у него — законная жена, дети взрослые, положение. И что вышло? Чахотка. От нервов, от травли этой, от того, что на нее пальцами показывали. Сгорела девка в тридцать шесть лет. Он, значит, стихи пишет, страдает красиво, а она в гроб ложится. Красиво, Олег Фомич? Поэтично?



ОЛЕГ ФОМИЧ: (садится на табурет, хватает огурец) Да ты что, Максим, не понимаешь?! Он же не хотел! Он разрывался! Трагедия! Он между двух женщин метался, как между двух огней! И обеих любил! Эрнестина, жена законная, она же знала, все знала, но молчала, сохраняла достоинство. А он мучился! И эту муку, эту боль он в стихи переплавлял!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (выпивает рюмку, крякает, закусывает огурцом — хруст разносится по кухне) Переплавлял... У нас в уезде, Олег, пока он тут переплавлял, знаешь что было? Вот Петр Данилыч, например. Жил с женой, Агафьей Тихоновной, сорок три года. Душа в душу. Детей — девять человек. Всех выучил, всех поднял. И ни стихов, ни чахотки. Тишина, благодать, порядок. Помер в одночасье, за ужином, гречневой кашей объелся. Красиво? Красиво. По-божески. Потому что не метался. Потому что одна жена — и всё тут.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (машет руками, чуть не сбивая графин) Петр Данилыч! Да Петр Данилыч, он же скучный был, как прошлогодний сухарь! Что он после себя оставил? Девять таких же Петров Данилычей, которые тоже кашей объедятся? А Тютчев — это величие! «Умом Россию не понять»! «Нам не дано предугадать»! Это ж на века!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (наливает еще) Величие, говоришь... А ты мне скажи, вот у великих людей всё через грех идет? Через надрыв, через страдания других? Может, оно и величие-то такое — дешевое?



ОЛЕГ ФОМИЧ: (горячо) Не дешевое! Глубокое! А ты возьми мировую величину! Ты кинематограф смотришь?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (пренебрежительно) Кинематограф... Тьфу, одно название. Дерганье на простыне.



ОЛЕГ ФОМИЧ: А зря! Вот есть, скажем, американский актер, мировая звезда — Кларк Гейбл. Слыхал?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Ну, слыхал. Усатый, на портного похож.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (обиженно) Не на портного! На героя-любовника! Так вот, у него, Максим, в Голливуде была законная жена, красавица писаная, тоже актриса. А на съемках картины «Унесенные ветром» он встретил одну молодую старлетку, совсем юную, неопытную. И что? Разве он бросил жену? Нет! Но и от девушки не отказался! Он снял ей небольшой домик на окраине Лос-Анджелеса, приезжал к ней между съемками, они пили апельсиновый сок, смотрели на океан и говорили о высоком. И все были довольны!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Довольны? Это старлетка твоя довольна? Сидеть одной у океана, ждать, пока он там с законной супругой ужинает, в рестораны ходит, на премьеры? Она, чай, не кошка, чтоб мышей ловить от скуки.



ОЛЕГ ФОМИЧ: А она была творческая личность! Она понимала! Она говорила: «Кларк, главное — твое искусство! А я подожду». И ждала. Годами.



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (фыркает, наливает) Годами... Это, Олег, называется «содержанка». И не в Голливуде твоём, а у нас, в Замоскворечье, таких полно. У купца Силантия, например, была такая же старлетка, только наша, рядская, махорочная фабрикантша. Тоже ждала, ждала, пока он с законной женой в рязанское имение ездил, а потом взяла да и отравилась от тоски. Спичками. Тоже мне, творческая личность.



ОЛЕГ ФОМИЧ: Ну, это частный случай! А ты возьми другого актера — Грегори Пека!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (подозрительно) Какого еще пека? Пирожкового?



ОЛЕГ ФОМИЧ: Не пирожкового, а Грегори! У него история еще тоньше! У него была жена Вероника, красавица, мать его детей. И вдруг на съемках в Африке он встречает молодую женщину, итальянку, которая работала костюмершей. И она ему, представляешь, спасла жизнь! От дикого зверя! И он, из благодарности, не мог ее бросить. Но и жену бросить не мог, потому что дети. И вот он, представляешь, поселил итальянку в соседнем доме, а сам жил на две стороны. Утром — к жене, завтракать с детьми, днем — к итальянке, обедать со спасением своим, вечером — опять к жене, ужинать. И так двадцать лет!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (ошеломленно) Это ж сколько ходить надо! У него ноги не отсохли?



ОЛЕГ ФОМИЧ: Он был выносливый! Ковбой!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Нет, Олег, ты мне скажи, что это за страна такая, Америка? У них там все так живут? Или только актеры?



ОЛЕГ ФОМИЧ: Актеры — самые показательные! Они как зеркало общества!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Страшное у вас зеркало, Олег. Кривое. У нас в уезде, кроме Петра Данилыча, еще Семен Карпович был. Замечательный человек. Так он, представь, на старости лет, в пятьдесят пять годов, влюбился в молодую вдову, белошвейку, тридцати лет. Красивая, говорят, была, глаза синие, коса русая. И что он сделал? Он пошел к своей законной супруге, Пелагее Васильевне, с которой тридцать лет прожил, поклонился в ноги и говорит: «Прости, Пелагеюшка, не могу с собой совладать, любовь это, понимаешь, на старости лет приключилась. Отпусти ты меня с миром, не губи мою душу грешную». А она женщина была мудрая, Пелагея Васильевна. Посмотрела на него, поплакала, перекрестила и говорит: «Иди с Богом, Семен. Счастья тебе». И он ушел к белошвейке. И прожил с ней еще двадцать лет душа в душу, помер в один день с ней, от воспаления легких, в одной постели. И стихов не писал. Вот это, я понимаю, честность. А не ваши американские качели.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (задумывается, мнется) Так это ж развод, Максим! Это ж скандал! Это ж пятно на репутации! А Тютчев не хотел репутацию пятнать! И жену жалел! Эрнестина же без него пропала бы!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (усмехается в усы) Жалел? Две женщины из-за него мучаются, одна в чахотке сгорает, другая в гордом одиночестве сидит, а он их жалеет? Удобная, скажу я тебе, жалость. Себя он жалел, Олег. Свою нервную организацию. А женщины — так, приложение к стихам.



Олег Фомич обиженно замолкает, наливает себе и выпивает, даже не закусывая. Максим Ильич аккуратно берет кусок холодца, жует, довольно щурится.



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Хорош холодец. Агафья Тихоновна из пятой квартиры прислала. У неё муж, Петр Данилыч-то, покойный, страсть как холодец любил. Бывало, придет с работы, сядет, ест и нахваливает. И ничего ему больше не надо было. Никаких старлеток.



Пауза. За окном ветер усиливается, начинает завывать в трубе с присвистом.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (задумчиво глядя в темное окно) А ты знаешь, Максим... Я вот всё думаю... Может, в каждом из нас сидит такое... ну, как Тютчев? Может, это природа человеческая такая — раздвоенная? Одна нога здесь, другая там?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Природа, она разная бывает. Вот у нас в уезде, знаешь, какие случаи бывали? Почище твоего Тютчева. Ты думаешь, только у поэтов да у актеров американских такие заморочки? Как бы не так. У нас простые люди — и то...



Он наливает еще, градус заметно повышается, движения становятся более размашистыми, язык — более свободным.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (оживляясь) А ну-ка, а ну-ка, давай примеры! Только честные, не выдуманные!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Честные? Изволь. Вот случай из жизни Петра Данилыча, царство ему небесное. Только ты никому.



ОЛЕГ ФОМИЧ: Ни-ни! Могила!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (понижая голос, хотя на кухне никого, кроме них) Петр Данилыч, он ведь не сразу на Агафье Тихоновне женился. У него первая жена была, покойница. Мария Степановна. Красивая женщина, статная, румяная. Только вот один недостаток у нее был.



ОЛЕГ ФОМИЧ: Какой?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Вампирша она была. Самая настоящая.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (поперхнулся, закашлялся) Что-о?!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: То! Не веришь? А ты спроси, почему она померла в тридцать лет? Думаешь, от чахотки? Как бы не так! Соседи спасли. Застали ее, понимаешь, за нехорошим занятием. Сидит она ночью на кухне, при луне, а перед ней Петр Данилыч молодой лежит, бледный-бледный, и она из него... ну, ты понимаешь. Кровь пьет.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (крестится мелко) Господи Иисусе... И что же?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Хорошо, сосед, столяр Игнатий, мимо проходил, в окно заглянул. Увидал такое дело, как закричит: «Ах ты, нечистая сила!» Да с топором в избу! Она как зашипит, как обернется летучей мышью — и в окно! Только ее и видели. Петра Данилыча еле отходили, неделю кровь с гемоглобином переливали. С тех пор он зарекся с красивыми женщинами дело иметь и женился на Агафье Тихоновне, простой, надежной, без всяких там фокусов.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (в изумлении) Вот это история... А я и не знал...



МАКСИМ ИЛЬИЧ: А то! Думаешь, в столице одни чудеса? У нас чудес — хоть отбавляй. Ты вот про вампира говорил давеча, у фонаря. А я тебе про реальный случай.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (пододвигается ближе, наливает обоим) Слушай, Максим, а у нас в городе, говорят, тоже нечисто. Вот Иван Андреич из девятой квартиры, который на бирже служит, рассказывал. Будто бы в Марьиной Роще леший поселился. И не простой леший, а культурный. Книжки читает.



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (скептически) Как это — книжки?



ОЛЕГ ФОМИЧ: А так! Сидит на пеньке, бороду распушит, и читает. Газеты «Русское слово» выписывает. И с прохожими разговаривает. Интеллигентный леший. Только пугает мало, больше философствует.



МАКСИМ ИЛЬИЧ: И о чем же он философствует?



ОЛЕГ ФОМИЧ: О любви, Максим! О любви! Представляешь? Сидит в лесу, зимой, в шубе своей лохматой, и говорит: «Вот вы, люди, всё мечетесь, страдаете, а у нас, у леших, всё проще. Полюбил — украл, утащил в чащу, живи и радуйся. А вы себе всё рамки ставите, морали всякие придумываете». Прямо тютчевская тема!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (задумчиво) Хм... Леший-философ... А вот у нас в уезде был случай с оборотнями. Там история еще поучительнее.



ОЛЕГ ФОМИЧ: Давай, давай, я слушаю!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Был у нас заседатель земский, Николай Иваныч Свистунов. Хороший человек, справедливый. Только была у него странность. Как полнолуние — он исчезает. Уйдет в лес и пропадает на три дня. Вернется — весь в грязи, в листьях, и смотрит по-волчьи. Жена его, Марфа Савельевна, сначала терпела, думала, загул. А потом как-то ночью пошла за ним, выследила. И что ж она видит? Сидит ее Николай Иваныч на поляне, на задних лапах, а сам — волк! Настоящий волк, только глаза человечьи. И воет на луну. Она как закричит, а он обернулся, подбежал к ней и говорит человеческим голосом: «Марфушка, не бойся, это я. Ты иди домой, я завтра приду». И что ты думаешь? Она пошла. Потому что любила.



ОЛЕГ ФОМИЧ: И что дальше?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: А дальше он пришел. Извинялся, говорил, что проклятие это родовое, ничего не поделать. И стали они жить дальше. Он днем — заседатель, в мундире, с портфелем. А в полнолуние — волк, воет в лесу. И представь, прожили так тридцать лет! Она привыкла, даже полюбила эти его отлучки. Бывало, скажет: «Николай Иваныч нынче в лес пошел, повоет маленько, зато потом неделю ручной ходит, ласковый, как телок».



ОЛЕГ ФОМИЧ: Вот это семейная жизнь! Это тебе не Тютчев с двумя бабами. Тут человек сам раздваивается!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: А то! И никто стихов не писал. И ладно. Главное — любовь.



Оба выпивают. Разговор становится все более невероятным, реальность и вымысел перемешиваются окончательно.



ОЛЕГ ФОМИЧ: Слушай, Максим, а ты веришь в инопланетян? С Марса, например?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (икнув) В марсиан-то? А почему нет? Раз лешие есть, вампиры есть, почему марсианам не быть? Господь Бог, он фантазер, на многое способен.



ОЛЕГ ФОМИЧ: Так вот, представь. Летит такой марсианин над Землей, над Москвой. Смотрит вниз через свой марсианский бинокль. И видит нашего Тютчева. То он к одной бежит, то к другой. То стихи пишет, то рыдает. Марсианин этот, он же без понятия про наши законы, про брак, про мораль. Он думает: «Какая удивительная форма жизни! Раздвоенная, нестабильная, с повышенной эмоциональностью! Надо взять с собой на Марс, в зоопарк поместить, в секцию "Земные парадоксы"».



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (хохочет) В зоопарк! А Денисьеву с Эрнестиной тоже возьмут? Или отдельно?



ОЛЕГ ФОМИЧ: А чего их брать? Самца возьмут. Самца, как наиболее ценный экземпляр. А самки — это так, среда обитания. На Марсе своих самок полно, зелененьких, с усиками. Он там такой цикл стихов напишет — «Денисьевский марсианский»! «Я встретил вас — и всё былое в марсианской пыли ожило»!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (заливается смехом) А марсианки ему детей нарожают! Трехголовых! Четырехруких! И все в папеньку — хотят на две планеты жить! То на Землю прилетят к маме Эрнестине, то на Марс к маме зеленой! И все стихи пишут, пишут... Задолбают стихами всю Галактику!



ОЛЕГ ФОМИЧ: Ага! И назовут это «Денисьевский цикл — 2. Возвращение на Красную планету»! С предисловием говорящего дерева!



МАКСИМ ИЛЬИЧ: А у нас в уезде, кстати, говорящее дерево было. Дуб старый, на краю болота. И что ты думаешь, о чем он говорил?



ОЛЕГ ФОМИЧ: О чем?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: О любви! О любви, Олег! Все они об одном. Стоит, скрипит ветками и твердит: «Эх, люди-люди, всё вы мечетесь, а счастье — оно в простом. Вот я стою триста лет на одном месте, и мне хорошо. Корни глубокие, крона широкая, птицы в ветвях гнездятся. И никуда бегать не надо. Ни к каким Денисьевым».



ОЛЕГ ФОМИЧ: Дуб... Что с него взять? Дерево. Ему не понять поэта. У поэта душа горит, а у дуба — кора.



МАКСИМ ИЛЬИЧ: Горит, говоришь? Вот у Семена Карповича тоже душа горела, а он поступил по-честному. Ушел к белошвейке. И все счастливы.



ОЛЕГ ФОМИЧ: А если б у него белошвейка была вампиршей? Как у Петра Данилыча? Что б он тогда делал?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (задумывается, гладит бороду) Тогда б он, наверное, к лешему в Марьину Рощу ушел. У лешего вон, говорят, и газеты есть, и философия, и на любовь он горазд. Пожил бы у лешего, душу отвел.



ОЛЕГ ФОМИЧ: А если б леший оказался оборотнем? Как Николай Иваныч?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (окончательно запутываясь) Тогда б они все вместе... в Голливуд уехали. К Кларку Гейблу. И сняли бы фильм. «Унесенные нечистью». С говорящими деревьями и марсианками в главных ролях.



ОЛЕГ ФОМИЧ: А Тютчев? Где Тютчев?



МАКСИМ ИЛЬИЧ: А Тютчев, он, Олег, везде. Тютчев — это состояние души. Есть у каждого свой внутренний Тютчев. Который хочет на две семьи, но боится вампирши. Или хочет к лешему, но стесняется жены. Или мечтает о марсианках, но боится, что они трехголовых родят.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (мечтательно) Трехголовых... А что, красиво. Одна голова стихи пишет, вторая — по хозяйству, третья — на жену смотрит. Удобно.



Тяжелая пауза. Оба уставились в одну точку. Глаза слипаются. Головы клонятся.



ОЛЕГ ФОМИЧ: (бормочет, укладывая голову на скрещенные руки прямо на стол, рядом с тарелкой холодца) А ничего... Красиво... Две планеты... Одна — законная Земля, другая — любовница Марс... А посредине — пустота, космос... И звезды... И леший с газетой... И дерево говорит... И все счастливы...



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (тоже кладет голову, лбом в салфетку) Пустота... А у Петра Данилыча... щи... горячие... и холодец... и тишина... и никаких вампирш... Спи, Олег... Раздвоенный ты человек... Тютчев ты наш...



ОЛЕГ ФОМИЧ: (сквозь сон) А Тютчев... он... того... гений... Спи, Максим... Ильич...



МАКСИМ ИЛЬИЧ: (уже почти храпит) А Куроедов... щами... подавился... красиво... по-божески...



Свет медленно гаснет. Слышен только мощный, перекрывающий друг друга храп двух стариков и завывание ветра за окном. На столе дрожит недоеденный холодец, сиротливо стоит графин с остатками водки, в темноте поблескивают соленые огурцы.



ЗАНАВЕС.