Чхеидзе Заза : ДЖЕНТЛЬМЕН

Ночь в селе Карденахи была черна той первозданной чернотой, что предшествует самому́ сотворению мира, — чернотой, в которой ещё не было ни слова, ни света, ни имени вещей. Стояла та доисторическая, влажная темнота, какую помнит лишь красная глина Колхиды да виноградная лоза, чьи корни уходят в такую глубину, где нет уже ни грузина, ни грека, ни перса, а есть лишь сама земля, дышащая своим медленным, тысячелетним дыханием. Луна висела над холмами, закутанная в облака, точно старая жрица в серебряные одежды, которые она не снимает даже во сне, — луна, видевшая и строительство крепостей на этих хребтах, и их разрушение, и снова строительство, и снова прах, и снова виноградник на месте праха. В доме вдовы Дарины, недавно потерявшей мужа — тот, бедолага, разбился на мотоцикле в ту ночь, когда Кахетия пила своё вино, а асфальтовые дороги ещё не научились прощать пьяных водителей, — царила та особенная тишина, что знакома лишь южным домам: живая тишина, населённая скрипом старых балок из каштана, помнящих руки умерших плотников, и лаем собак на дальних холмах, — лай этот тоже был древним, как сама ночь.
И тогда за дверью послышался крик:
— Хозяин! Хозяин!
Дарина вздрогнула так как могут лишь женщины, живущие одни в домах, где эхо ещё хранит голос умершего, — вздрогой не страха, но узнавания чего-то, что всегда ожидалось и всегда приходило не вовремя. Она стояла у окна в одной сорочке, и рыжие её кудри — это чудо, невозможное в краю чёрных волос, этот отблеск какого-то дальнего пожара в её крови, след какого-то норманнского или половецкого пращура, забредшего однажды в эти горы и оставившего после себя лишь этот огонь на женских головах — падали на плечи с той естественной пышностью, которую не воспроизведёт ни один парикмахер Тбилиси. Губы её приоткрылись — губы, в которых читалась вся сложность женской судьбы в краю, где женщину воспевают в тостах и одновременно держат в тисках приличий, — приоткрылись не в страхе, но в том исконном изумлении, с каким человек встречает ночного посетителя, ещё не зная, несёт ли тот беду или спасение, или то и другое разом, как это чаще всего и бывает.
На пороге стоял мужчина. Лет сорока, в помятом костюме — той помятости, что рождается не от небрежности, но от долгой дороги, от многих городов, пережитых в спешке, — с лицом, на котором усталость и ирония уживались с тем видом человека, знающего: мир устроен именно так, а не иначе, и нет смысла этому удивляться. Автомобиль его Рено Москвич— старый, советско-французской выделки, этот железный реликт эпохи, когда люди ещё верили, что машина может быть вечной, как идея, — стоял на обочине в двух шагах от дома, окончательно и бесповоротно отказавшись от своего механического существования.
— Простите, мадам, — сказал он голосом, в котором жили разные города и разные ночи. — Я Пармен. Машина умерла. Ночь, как видите, не располагает к прогулкам.
Слово это — пустите пожалуйста переночевать— повисло в воздухе с той двусмысленностью, которую обретают слова, произнесённые поздно ночью у чужого порога. Дарина была вдова, а вдовство в грузинской деревне есть состояние почти сакральное: вдова защищена и уязвима одновременно, она чтима и подозрительна, она свободна и закована в цепи чужих мнений крепче, чем была замужем. Честь её в этом краю стоила дороже всего вина Кахетии, всего сыра Сванетии, всей утвари старых церквей.
— Что вы, что вы, — проговорила она, — если я оставлю мужчину у себя на ночь, это запятнает моё честное имя...
Пармен улыбнулся — улыбкой человека, слышавшего эту фразу в разных её вариантах и в разных широтах, и знающего, что за ней всегда стоит борьба между страхом молвы и законом человеческого гостеприимства, который древнее всякой молвы.
— Только попал в плохую ситуацию. Утром уеду. Слово чести. Я джентльмен, уверяю вас.
И тогда в Дарине победило то, что всегда побеждает в этих горах — не страсть, не доброта, но нечто более глубокое и более древнее: то самое гостеприимство, которое Прометей завещал Кавказу вместе с огнём, которое сильнее страха и сильнее молвы, которое есть, в сущности, единственная настоящая религия этой земли.
Она вздохнула — тем вздохом, в котором слышалась вся история грузинского женского терпения, — и провела гостя в дом.
Она покормила его: сыр, вино, свежий лаваш, остатки вчерашнего сациви — те священные остатки, что всегда вкуснее первоначального блюда, ибо настоялись за ночь и вобрали в себя что-то от сна дома. Говорили о жизни — о той её части, что лежит на поверхности и годится для разговора с незнакомцем: о дорогах, о городах, о неожиданных поломках — машин и судеб. Потом она отвела его в спальню с простынями, пахнущими лавандой, — тем запахом, который есть запах порядка и одиночества одновременно.
Ночь прошла. Но в той своей части, что принадлежит не сну, а бдению, — в том тёмном её часу, когда тело лежит, а душа бродит по коридорам дома и по коридорам памяти, — Дарине казалось, что она слышит шаги. Тяжёлые, медленные шаги того, кого нет, — и этот отсутствующий был тяжелее всякого присутствия. Она зажгла свечу, и тени отступили — не исчезли, но отступили, как отступают всегда: временно, вежливо, сохраняя за собой право вернуться.
Утром балкон второго этажа был залит тем золотым светом, который бывает только здесь и только в это время — светом, не имеющим названия ни в одном языке, но узнаваемым мгновенно каждым, кто хоть однажды видел грузинское деревенское утро. Дарина угощала гостя хачапури, горячим чаем — и одновременно кормила птиц, рассыпая кукурузу с тем щедрым, привычным жестом, каким рассыпают не корм, но благодать.
— Цыпа-цыпа-цыпа! — звала она, и голос её уходил в утренний воздух, как молитва, — туда, где куры, гуси, утки, индюки собирались в своё пёстрое, шумное, жадное и прекрасное сборище. Петухи расхаживали среди них с той торжественностью, какую умеют напустить на себя лишь существа, уверовавшие в собственную незаменимость.
Пармен посмотрел на этот двор — этот микрокосм, эту Ноеву ладью на суше — с той усмешкой, в которой живёт всё мужское непонимание женской мудрости.
— У вас так много петухов, — сказал он, — и почти втрое меньше кур...
Дарина обернулась. Рыжие кудри её вспыхнули на утреннем солнце — этом солнце, которое знало её мать и её бабку и будет знать её дочерей, — и в улыбке её, в этой медленной, полной и неспешной улыбке, было столько всего: и ирония, и опыт, и та женская мудрость, что копится не в книгах, но в долгих ночах и долгих утрах, в тысяче мелких наблюдений, из которых складывается знание о природе вещей.
— Вы ошибаетесь, — ответила она тихо и твёрдо, с той интонацией, которой не возражают. — Петух настоящий там один.
Она помолчала — ровно столько, сколько нужно, чтобы слова легли на своё место.,
— А остальные... остальные все джентльмены

Заза Чхаидзе