Чхеидзе Заза : НЕБЕСНЫЙ ЛИМИТ

Горское сказание
В блаженные николаевские времена, когда горы Кавкасиони ещё не устали держать небо на своих каменных плечах, а реки, не стесняясь, текли молоком для людей храбрых и сердцем нечерствелых, — жил-был в долине, именуемой Алазань, мастер резьбы по живой плоти, единственный и неповторимый в своём роде мясник по имени Ражден. «Кто не уважает своего ремесла, тот и сам уважения не достоин», — говорили в старину, и Ражден подтверждал эту мудрость каждым движением руки.
Дед его — да будет память о нём благословенна в трёх мирах! — резал быка для самого князя Дадиани. Того самого, который однажды в припадке невиданной щедрости подарил гору Ушба австрийской альпинистке, выписав ей дарственную грамоту с гербовой печатью, — дело, впрочем, обыкновенное для человека-свана, умеющего объяснить это недовольным соотечественникам: «Гора где стояла, там и стоит, а женщине приятно. Так что идите работать».
Прадеду же его самолично горный дух пожаловал тура с деревянными костями, — и дух этот, надо полагать, вполне понимал, что делает, проявляя щедрость, ибо даже духи в горах порой хватают через край.
Но Ражден превзошёл всех предков своих, вместе взятых. Ибо в ноже его жила не просто закалённая сталь, а вечная, неусыпная память о каждом животном, чья душа, расставшись с бренной оболочкой, уходила пастись в небесное стадо. Старики в таких случаях повторяли абхазскую мудрость: «Родник земли — вода, родник души — память».
Перед тем как в шатрах, туго натянутых меж вековых дубов, начинался поминальный пир, Ражден непременно уходил в тень скалы, чтобы укрыться от хозяев скота. Там, один на один с вечностью, он поворачивал лицо к востоку — туда, где заря красит горные снега в цвет зрелого граната, — и шептал имена ушедших:
— Отец Эльдар. Мать Гульназ. Дядя Душан. Тётя Зейнаб. Двоюродный брат Дурсун…
И так далее, и так далее, вплоть до третьего колена, как того требует горный обычай, освящённый тысячелетиями и самими небесами.
— Да придёт сия жертва на пажить ваших небесных лугов, — истово молился мастер.
Каждое имя было камешком, который Ражден водружал на небесный алтарь. И знал он непреложный закон, постигнутый ещё в младенчестве: без поминовения жертва — лишь мясная пища для озверевших от горя людей... но с ним — мост, по которому душа скота переходит в райские луга, где предки уже пасут свои стада и, надо думать, не жалуются на жизнь.
Таков был Ражден. Такова была его слава.
Но вот однажды, в день, когда солнце застряло меж двумя вершинами, словно золотой баран в каменной расселине, никак не могущий выбраться ни туда, ни сюда, пришли к Раждену бородатые люди в чёрных траурных одеждах. Лица их были подобны потрескавшейся от зноя земле. Глаза — двум высохшим родникам, из которых, впрочем, ещё можно было выжать по капле, если хорошенько постараться.
— Ражден, — сказал старший, выступив вперёд с видом человека, которому поручено вести переговоры с самой судьбою, — умер наш брат Шакро. Мы должны зарезать буйвола с чёрной звёздочкой на лбу. Твой острый нож не даст ему долго мучиться, а от нас — наша правда и благодарность: песнопение, печёнка и передний правый бок — всё твоё, как заведено испокон веков.
И вот тут-то и произошло нечто совершенно небывалое. Ражден вдруг вскинул обе руки кверху — совершенно как человек, которого застигли за чем-то неловким, — и голос его сделался подобен скрежету двух камней, которые сталкиваются в горной осыпи и никак не могут поделить место.
— Вах, вах! — вскричал он. — Не произносите этого дела предо мной! Пусть точильные камни мои превратятся в песок! Пусть нож мой заржавеет от слёз! Не возьму его!
Скорбящие переглянулись между собой с тем особенным видом, который бывает у людей, когда они совершенно не понимают происходящего, но стесняются в этом признаться. «Если не знаешь пути, не торопись шагать», — гласит абазинская пословица, и потому гости замерли, ожидая разъяснений.
— Что случилось, дорогой? — изумился старший. — Ты ведь никогда не отказывал. Даже когда бык был бешеный. Даже когда родственники ссорились из-за потрохов для хаши так, что едва не дошло до большой крови, — ты резал и мирил.
Ражден ничего не ответил сразу. Он медленно подошёл к перевёрнутому корыту, стоявшему у стены, и сел на него с таким достоинством, с каким иной садится на трон. Корыто жалобно заскрипело под ним — совершенно как раненый олень. Ражден закрыл глаза. Ресницы его — длинные, смолистые — легли на щёки, точно два каменных козырька над горной пропастью.
Долгое молчание. Скорбящие не дышали.
— Слушайте, дорогие люди, — произнёс наконец Ражден, и голос его сделался тихим, как горный ветер перед снегом. — Этой ночью явилась мне мать.
Он снова замолчал.
— Стояла она в белом, — продолжал Ражден, — но лицо её было сморщено, словно сушёный инжир, пролежавший лишнюю зиму. И не голос это был вовсе, а шелест сухой травы, которую жуют умирающие туры в последний свой час. И сказала она мне вот что: «Сын мой Ражден! В небесных кошарах закончился корм. Засуха. Отец твой сбил себе все подмётки, гоняя стада, которые ты нам посылаешь без устали. Но пастухов у нас нет! Только мы, твои предки, старые и усталые, — и мы уже не справляемся. Отец твой поклялся: если не поднимется к нам сын Ражден до следующего новолуния, чтобы помочь, — брошу посох и уйду в духовный Дагестан».
Ражден открыл глаза. Они были как два колодца, из которых давно вычерпали всю воду, и на дне осталась одна лишь сырая глина да тьма. Скорбящие смотрели на него и молчали. Ибо что тут скажешь? Поистине, как говорят абхазы: «Слово, выпущенное изо рта, — колосья, собранные в горсть, назад не вернёшь», — а весть от ушедших предков весит больше любой земной просьбы.
— Понимаете, люди? — промолвил Ражден почти шёпотом и развёл руками с видом человека, которому объяснять приходится то, что и без слов должно быть всем понятно. — Там, за семью горами, за семью небесами... у нас лимит. А старинная мудрость учит: «Даже море, не знающее меры, со временем высыхает». Нельзя переполнять чашу небес