отец Онаний : Бодайбо

1.

Великими делами устлан мой путь. Великими. Да и хуй с ними. Мне тогда не до этого было.

Я ютился на верхней полке плацкарта, а поезд Москва-Улан-Удэ, словно бычий цепень, извивался по кривым ржавым рельсам. Мне одна дорога — Бодайбо.

Мои соседи снизу, муж и жена. Он очкарик с критическим мышлением и проблемным «стулом», она серая мышь с тонкими брезгливыми губами. Они, паразиты, заняли два нижних места, разложились как у себя дома и шёпотом, будто две змеи, шипят друг другу. Сначала я даже думал поссать на них ночью, чтобы не слезать. Потом пожалел очкарика, всё-таки несчастный человек, ему и без меня достаётся. Слез. Естественно наступил в это спящее говно в халатике. Говно начало вонять на весь вагон. Ей бы дать наотмашь по её едва заметным губам, чтобы заткнулась. Но уж очень хотелось ссать.

Вернулся из туалета, оба не спят. Она сверлит мужа взглядом, но он трус. Он не сможет мне ничего сказать. Да и говорить то нечего. Я же не специально наступил на его мышь. Очкарик отпросился в туалет, как маленький. Детский сад какой-то. А я присел и поцеловал мышь. Прямо в губы. Мышь завизжала, но не голосом, а внутренне. Глаза вылупила на меня. Но ничего не сказала. Это всё происходило так быстро. А потом я взял её руку и положил себе на ширинку. И сразу же убрал. Сорвался с места и в один прыжок оказался на своей полке.

На следующее утро мне разрешили сесть внизу. Сказали доброе утро и что-то про погоду. Очкарик представился Юрием Валерьевичем. Мышь, Надеждой, которой у неё не было. Я назвался Куанышем. Был у меня в роте Куаныш, казах, тупой азиатский пастух. Пусть люди порадуются.

Поговорили ни о чем. Я выпил чай. И снова на верх, к звёздам. Надежда не хотела меня отпускать. Предлагала сыграть в карты. А Юрий Валерьевич жевал сопли, что он больше любит домино.

Потом они вышли. Долго собирались. Как будто прожили в этом вагоне всю жизнь и теперь их ведут на кладбище. Хотя прошло всего полтора дня. Я слез проводить. Очкарик ушел вперёд, а я успел потрогать Надежду за задницу. В ночи на небольшой станции, название которой я не запомнил, растворились чужие люди. На их ещё теплые места, с запахом носков и дешёвых духов, заселились новые, такие же никчёмные, едущие из ниоткуда в никуда. На этот раз вторую верхнюю тоже заняли. Толстый мужик, который то и дело нависал словно туча, но как я не делал ставки, он не падал.

Боковые всё ещё были свободны.

Утром было шумно. Очереди в туалет. Звенящие звуки ложек, мешающих чай. Запахи лапши быстрого приготовления, от которых слезились глаза. Дети, которые совершенно не чувствуют замкнутого пространства и поэтому им всё ни по чём. Усталый проводник Серёжа, со следами свежевыдавленных прыщей. А за окном одно и тоже, то куцый Шишкин, то народ с картин Дейнека. Сплошь одни люди будущего застрявшие в прошлом.

Дождавшись своей очереди, я принял все доступные процедуры. А когда стали слишком настойчиво ломиться, то ответил что если сейчас выйду, это будет последнее путешествие стучавшего. Но когда я вышел, то обнаружил у двери пацана лет десяти. Худой, нескладный пацан с мокрым пятном на штанах. Бывает.

Потом, конечно, пришла делегация. Обоссанный пацан, к этому времени сменивший штаны, но не имидж и его бабушка божий одуванчик, которая так раскрыла рот, что сбежался весь вагон. Я молча выслушал потерпевшую сторону и когда наконец образовалась пауза, послал бабушку нахуй, на всякий случай указав направление. Старушка тут же стала хвататься за сердце. Ей бы в театре играть. А внук снова обоссался. Надеюсь, это были его последние чистые штаны. Впрочем, проводник Серёжа всех рассудил и помирил. Святой человек.

Спрашивается, какого хуя я забыл в Бодайбо. Да никакого. Пригласили поработать. Отмыть золото. И себя не обидеть. Вот и еду. А куда едут все остальные, совсем не понятно. С них же картину писать под названием «Насрано». А потом в музеях современного искусства выставлять как интерактивную. Мол, можно и потрогать. И все потрогавшие подтвердят, действительно, Насрано. Ай да художник, ай да гений.

В Бодайбо даже железки нет. Надо сначала добраться до Таксимо, а оттуда трястись дальше плюс паром. За тридевять земель меня позвали. Пока доеду или меня съедят или я сам кого-то съем. Обрыдло всё. Не факт, что на новом месте будет рай, но заработать можно.

Туда ехать не страшно. Страшно обратно. Местные молодчики, вчерашние дембеля снуют по вагонам в поисках пьяных вахтовиков. Вытаскивают в тамбур и обчищают до нитки. Особо ретивых за борт. Такой вот местный Дисней Ленд.

Вообще я человек скромный и работящий, как всякий козерог. Но иногда хочется свернуть не туда. Хочется на рога всех поднять и копытами растоптать. Хорошо только тому, кто весы. Весы по жизни не определились, кто они и нахуй это всё надо. У них на всё одна мера: нахуй и надо. Иногда и отсутствует. А козерогам работай, тяни-толкай. Кругом блядство и несправедливость.

Когда я садился в Арзамасе, у меня ещё были сомнения, куда меня несёт, какое к чёрту золото. Тоска. А потом, под мерный стук колёс, я уснул. И мне снилось, что я стою на картонке в рыночной палатке и на меня примеряют дубленку. Хорошую такую, тяжёлую. Что к чему. Возможно, к богатству. Заработаю и куплю себе дубленку, цвет быча кроф. Так у меня один знакомый даг про свою любимую машину говорил. Машина цвЭт быча кроф. Необычно и загадочно буду выглядеть, как граф Калиостро. Или как последний мудак. Пока ещё не определился.

Названия станций пошли всё более неразборчивые. Нерусские. Янталь, Ния, Небель. Неблагородные названия. Здесь выходить даже покурить не хочется. Вообще после трёх суток возлежания в думах, спина превращается в каменную плиту. Путешествия вредны для здоровья. Надо предложить этот слоган РЖД.

Помню как в детстве мечтал когда-нибудь поехать на поезде от Москвы до самого Владивостока. Целая неделя в поезде. Почему дети такие дебилы, вопрос риторический.

Может выйти, купить билет и уехать обратно, испариться во времени и пространстве. Записаться на торговое судно. Уплыть в Африку. Сбежать с корабля, скрываться у местных племен, где женщина с огромной черной жопой нарожает мне с пол дюжины голодных ребятишек. А потом, когда умрет старый вождь, меня изберут на его место. Или ну его нахуй, лежи и не ворочайся. В Африке и без меня полный пиздец.

В другом конце вагона кто-то умер. Вернее чуть не умер, но сначала все подумали, что умер. Всем миром стали предлагать доходяге таблетки, начали от давления, повышенного и пониженного, закончили лекарством от поноса. Доходяга почему-то решил жить. Зачем тогда заглядывал за занавеску. Хотел спросить у Бога совет? Гагарин летал, Бога не видал, дурень. Серёжа снова всех рассудил и успокоил. Золотой человек. Вот он настоящий Бог. В голубой форменной рубашке и застиранных брюках. У него есть чай и сахар. Он хранитель постельного белья и ключа от туалета. Бог, даже не сомневайтесь. А когда сойдёте с поезда, то потеряете свою веру. Такие вот вы ненадежные, граждане пассажиры.

Ночью будет Таксимо. Не хочу покидать этот уютный мирок. Я в нём свой, как архангел. Всё замечаю. Три раза покупал у Серёжи чай, а значит я в доле и с Богом накоротке. А вы чай с собой возите, экономите. Значит вы неверующие и вам доброго слова не положено. И в попутчики обязательно вахтовики или дембеля. Иначе никак.

Ночью будут звёзды освещать мой путь. Обещали встретить. Надеюсь, не двое с лопатами. Хочется работать. Честно. Хочется почувствовать себя золотодобытчиком на Диком Западе во времена золотой лихорадки. А потом уехать домой с полными карманами денег и кутить до изнеможения. Когда же деньги кончатся. А случится это очень бы быстро. Пойти на Выездной мост и прыгнуть вниз. Пусть Тёша всё смоет.

Часто стал задумываться о жизни и смерти. Часто стал подмечать скорую смерть. Мир у моих ног, или не экономить и купить четвертую чашку чая у Серёжи...

В соседнем отсеке отец года учит неразумного сына своего.

— Изгоняй злого духа из чрева путем пердения.

Сын молчит. Возможно, он давно уже изгнал, только тихо, шёпотом, потому что боится отца до усрачки. Кого-то это возможно развеселит, но мне кажется, что злого духа надо изгонять из такого папаши, путём сбрасывания его с поезда. А сына отдать сектантам. Пусть ходит со словом божьим по деревням и принимает на себя помои людские. Духа же злого не изгоняет, а взращивает, как дракона из яйца. Чтобы потом в один прекрасный момент замочить всю общину. На суде же рассказать всё как было, мал был, ехал однажды с отцом в поезде, тихо пердел в старый матрас и жизнь моя перевернулась. Больше ничего не помню. Всё как во сне.

Бытует мнение, что если всё-таки доехать от Москвы до Владивостока на поезде, то можно ебануцца. Учёные пока ещё спорят, так это или нет. Но я склонен верить, что можно ебануцца уже к Иркутской области.

В детстве мне постоянно что-то запрещали. И теперь, видимо впитав это, я многое запрещаю себе сам. Запрещаю думать, что не все люди мудаки. Потому что обратного пока не доказано. Случайная погрешность ни к чему не ведёт. В остальном я практически ни в чём себя не ограничиваю. Мне просто лень.

Только вы мне не верьте, что я бескорыстное существо, это всё ради денег. Собственно, и деньги всегда ради денег. А ещё это эксперимент над собой, смогу ли я в одних носках трое суток. Или мне морду набьют. Носки стали почти прозрачными, будто из рисовой бумаги. Запах источают, но не то чтобы очень. Своё говно не воняет. Но морду пока всё-таки не набили.

Обещаюсь на первую же зарплату купить носки. А старые почётно выкинуть. Трусы бы тоже хорошо сменить. И вообще хочется в душ. И вообще... постоянно чего-то хочется, слишком уж дохуя.

Мирно трясется вагон. Я даже насторожился, потому что уже часа полтора-два ничего не происходит. Кто-то спит, кто-то читает вслух, почти никто не ходит. Всеина своих местах. Так и хочется крикнуть «рота подъём!». Чего валяетесь. С вещами на выход. К ночи я сам выйду во тьму, в неизвестность, в Таксимо.

Таксимо это уже Бурятия, а буряты неправославно умеют злых духов вызывать и с ними пить до усрачки, чтобы потом идти и резать всех тех, кто в духов не верит. Ещё тувинцы — дикий народ. Этих я в армии насмотрелся. Рядом танкисты стояли, практически одни тувинцы да буряты. Командир роты у них чуть с ума не сошел. Говорит, я Афган прошёл, а таких долбоёбов не видел. Скучно им жить, у каждого в сапоге по заточке. Чуть что не так, дерутся и режут друг друга. А потом духам своим молятся. Долбоёбы.

Мне бы проскочить эту часть, сразу в вахтовку и до Витима головы не поднимать, а там паром и Бодайбо. А вдруг определяет в общежитие к каким-нибудь бурятам? Тогда хана. Порешат ведь, суки, даже имени не спросят. Хотя чего я о плохом. Надо ещё поспать. Ещё немного поспать, пусть снова приснится дублёнка, покрасуюсь. Носки, трусы и дублёнка — вот что первое куплю с зарплаты. Главное, не забыть.

2.

Я когда долго не пью, становлюсь совсем уж неприятным человеком. Отвратительным.

Учёные со всего мира сходятся во мнении, что если в один плацкартный вагон поместить пятьдесят три мудака и одну женщину, то на конечной станции мудаков будет уже пятьдесят четыре. Потому что женщина — мудак явление, увы, нередкое.

А потом я иду в туалет, пробираясь сквозь торчащие с верхних полок ноги, стараясь не принюхиваться к их аромату. Внезапно вагон подпрыгивает и я всё-таки утыкаюсь носом в чьи-то носки. Блядь.

В плацкарте хорошо быть карликом. А ещё глухим и слепым. Орать на всю ивановскую, ой хочу чаю, аж кончаю и просить отвести в туалет. Хорошие люди всё-таки ездят в плацкарте, а в купе — сплошь мудачье. Если есть СВ, то там вообще ездят пидорасы.

Однажды в поезде меня так накормила сердобольная старушка, что я устал ей кланяться. А когда она вышла и поезд тронулся, но туалет ещё не открыли, я почувствовал, как у меня открылось всё. О, как я плакал и метался, как молил, чтобы открыли туалет. Как выворачивая карманы сулил все деньги мира. А потом ломанулся на сцепку и навалил между вагонами. Тот перегон потом переименовали. А мне выписали штраф и сняли с поезда. Много воспоминаний, которые так хочется забыть.

Критическое мышление у человека в плацкарте не работает. В плацкарте всякий пассажир спокоен как у себя дома. Он много ест, пьет и вызывает к любезностям. Он хвастает тем чего у него нет, врёт напропалую, чешет яйца и метит территорию. Бузит, когда ему не верят, храпит, чтобы усыпить бдительность соседей, пердит, чтобы не подумали, что он храпит и так далее и тому подобное. А впрочем, всё хуйня.

Несколько часов осталось. Сам не верю, что я смог. Зря в себя не верил. Теперь только работа, 24/7. Меня от работы теперь не оторвёшь как от маминой сиськи. Мне и денег то много не надо, так на носки и трусы. Дубленку я в следующий раз загадаю. Дайте мне кайло и я увеличу вам все нормы. А не дадите, все углы обоссу.

В детстве, каждое лето меня возили в Кисловодск, потому что я был хилым ребенком. Бабушка и вовсе называла рахитичным доходягой. Там, на солнце, я должен был расправить крылья и полететь. Но я умудрялся спотыкаться даже на выходе из бабушкиного дома. Во дворе меня били. Хоть и не сильно, но постоянно. Здесь мне было плохо. Солнце вызывало у меня веснушки. А потом приезжала мама и забирала меня домой. В поезде она донимала меня расспросами про то, как я провёл лето, сколько завёл друзей. Я врал, что стал самым уважаемым во дворе и лучшего лета у меня никогда не было, хотя накануне отъезда я не хило так получил пизды. Но разве это может испортить лето.

Я радовался своему возвращению домой. Я ненавидел поезд, жару, горы, солнце и их грубую жирную еду. Дома я был в своей тарелке. Во дворе меня не били. Там были все такие же плюс минус дети Освенцима. Среди одинаковых всегда можно спрятаться.

А потом я вырос. Также внезапно. Вырос и ничего не понял. Мир вокруг меня изменился до неузнаваемости. И вот я куда-то еду в поезде Москва — Улан-Удэ. Меня сверлят взглядами. Я сверлю в ответ. У каждого в рукаве зажат билет до станции... и ни у кого нет шансов хоть что-то изменить.

Проводник Серёжа, зевая, сообщил как бы невзначай, что ночью поезд переехал человека. Переехал и даже не остановился. Все спали и не почувствовали. Серёжа, ангел спустившийся с небес, чтобы напоить всех чаем, почему мы не остановились?! Но Серёжа был уже далеко, в другом конце вагона, он дул на ваву какой-то толстой девочке, которая уебалась головой об стол во время исполнения номера «тупая жирная корова первый раз едет в плацкарте». Почему же мы всё-таки не остановились...

Так я стал гадать, кто это был, мужчина или женщина, а может ребёнок. Самоубийство или случайность. Одни загадки. Когда Серёжа шёл обратно, то шепнул мне, это был демон, а теперь его нет. Демон...

Я не верю в потустороннее. Я и людям то с трудом верю. Про демонов я помню только фразу из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «живьём брать демонов!». И ещё пару ужастиков с дешёвыми спецэффектами. Но Серёже я верю. Только теперь этот поезд проклят и возможно он не остановится на станции Таксимо, и тогда я не выйду и не поеду в Бодайбо. Это самое ужасное развитие событий. Интересно, даст ли Серёжа чай в долг?

Я решил умыться и пошёл в туалет. Заперто. Изнутри доносилось томное женское дыхание. А в демоническом поезде кто-то ещё думал о плотских утехах, кто-то может ебаться в такое непростое время.

Я присел рядом и стал вслушиваться. Она дышала всё тяжелее, а он изредка сопел и шлёпал по ней яйцами. Такое немое кино, только ещё без картинки, включи воображение и смотри, то есть слушай. Вагон тряхнуло и они кончили. Или закончили. Не знаю. Потом он стал ругаться, что наступил во что-то, и теперь это не отмыть ничем. А она стала его успокаивать. Я постучал. Они заткнулись. И вышли. Он брезгливо взглянул на меня, она, раскрасневшись, извинилась. Наконец я смог спокойно поблевать. Мне нужно было извергнуть из себя информацию про демона.

Когда рвотные позывы закончились, я умылся и как мог привел себя в порядок. Очень хотелось до конца поездки остаться здесь в вонючем сортире. Но кто-то захотел мне помешать.

В моем отсеке было тихо. Кто-то читал газету, кто-то отдирал от пяток ороговевшую кожу. Я не хотел никому мешать, все они достойные люди. Наверх, о товарищи, все по местам. Ебаный Варяг.

Я смотрел в потолок и думал, хорошо бы этот потолок рухнул и сплющил меня. Ни забот, ни хлопот. Только бы белье успеть сдать, а то Серёжу наругает начальник. Интересно, как выглядит начальник поезда? Наверное, как главный мудак. Толстый, с пропитой рожей мамин хуй, который выбился в люди благодаря искусству сдавать всех и идти по головам. Он берет взятки, продает водку и лапает официанток из вагона-ресторана. Ему всё можно. Это он приказал давить демона. Это он может не останавливаться на станциях. Он изобрел санитарные зоны. Он злоебучая пиздопроушина зимой не додает угля и поэтому всё говно встаёт колом. А бедный, бедный Серёжа вынужден лить воду из чайника и долбить ломом. Хуяк, хуяк, хуяк.

Спи, потолок, нам немного осталось. И я посплю. В Бодайбо будет не до сна.

3.


Пока где-то капля никотина убивала очередную лошадь, я думал, что сплю. Сигарет у меня не было, стрелять я не любил. Наверное, поэтому в армии я числился писарем.

Почему я думал, что сплю, потому что имел слуховые галлюцинации на предмет материального обогащения группой лиц по предварительному сговору.

Это нижние.

Двое.

Муж и жена толстожоповы. Он в растянутой футболке с выцветшим рисунком СССР, она в непременном халате в розочках. Из-за негабаритных размеров женщины розочки так распидорасило, что они стали больше похожи на огромные инопланетные вагины, которые вот-вот накинутся и сожрут. Обсуждали толстожоповы как незаметно спиздить у мужика портмоне. Тот мужик спал на нижней боковой. Конечно, был выпивший, неаккуратный и портмоне постоянно выпадал у него из кармана треников. Серёжа, проходя в очередной раз мимо, тормошил потеряшку за плечо и возвращал лавэ.

Толстожоповы ждали когда Серёжа перестанет ходить по вагону и тогда они непременно спиздят портмоне и станут сказочно богаты. Она уже знала на что потратит каждую копейку. А он не знал, но мечтал, что обязательно придумает на что. Чужое бабло жгло им ляжки. Демон, которого переехали накануне вселился в эту парочку. Серёжа куда-то надолго пропал. Стало быть сейчас начнётся.

Глаза мои по-прежнему были закрыты. Руки сложены на груди. Типичный покойник. Но слух работал отлично. Толстожопова встала с места, я услышал скрип её полки. А потом... потом я резко сел, больно ударившись головой о багажную. Толстожопова не ожидала такой хуйни и ебнулась головой в пах к спящему пассажиру, которого только что собиралась ограбить. Спящий пассажир тоже ничего такого не ожидал, потому что во сне ебашил на экскаваторе, дёргая за рычаги и напевая песни группы Лесоповал.

Неловкая ситуация. Разные мысли. У толстожоповой, как бы не спалиться, у мужика, почему какая-то баба решила у него спящего отсосать. В общем то он не против, но вроде как рядом её муж, хотя, с нынешней экологией всякое можно встретить.

Я потирал ушибленную голову. Потом слез, чтобы прервать эту затянувшуюся паузу. А тут и Сережа пошёл в обход. И снова нашел портмоне и вернул его хозяину.

В тамбуре курили две женщины. Я улыбнулся той, что постарше, потому что молодые обычно слишком вредные, и попросил всё-таки сигарету. Пересилил себя. Но я же заслужил, я же спас мужика. Герой имеет право на сигарету. Хоть и с ментолом.

Женщины курили молча. Закатывали глаза когда выдыхали дым. Та, что помоложе, была невротичкой, у неё были ужасные ногти и кутикулы. А та, что постарше, жила в своём мире, огороженном трёхметровым забором с надписью «осторожно, злая собака». Впрочем, я просто хотел покурить, а не заводить новые знакомства, тем более шашни.

А может они тоже едут в Бодайбо? Поварихи. Но спрашивать не стал. Тайное всё равно станет явным.

Всех губит извечный вопрос ГДЕ?

Одни отвечают нигде, другие в Караганде, самые опытные констатируют — в пизде. Я был во всех трёх локациях. Особенно понравилось в нигде. Живописно, Насрано и всё более менее понятно. И люди хорошие, прямолинейные и независимые от центральной власти. В Караганде тоже ничего, но другая страна, отсюда мелкие противоречия и трудности перевода фразы «пошёл ты сам нахуй». В пизде же всё сложно, впрочем, это и козе понятно. У меня давно не было отношений. Нормальных, как сказала бы мама. Ответственных, как сказал бы отец. Любых половых отношений, как скажу вам я. Я тупо дрочу. Онанизм стал моей верой в жизнь, единственной путевой звёздой, мерой всего. Если я мог подрочить по воспоминаниям на определенную женщину, значит она достойная леди. А если не мог, то она пустышка. Я был зависим. Не знаю, как эту зависимость воспримут в Бодайбо. Близкие отношения между незнакомыми мужчинами на минимальном пространстве. Не знаю. Немного страшно и одновременно загадочно.

Так учил отец.

Отец научил меня не пиздеть. Этого было достаточно для нормальной жизни. Из меня мог бы выйти неплохой шпион, как Штирлиц. Хуй бы они меня раскололи. Правда я разговариваю во сне. Точно на русском, других языков я не знаю. Поэтому стоит подумать над своими качествами. Но не пиздеть я умею. Я как радио, могу убавить собственный звук и не пиздеть. Хотя слушать я тоже не люблю. Быстро устаю. Собеседник умнее меня мне интересен ещё хоть сколько-нибудь, а более тупой, так совсем в хуй не впился.

Ах, поезд, поезд, куда ты мчишься, ебать тебя, ебать...

Серёжа пролетел мимо. Нёс кому-то чай, ложечкой стучал. Торопится. А у меня денег нет. Дожил, на чай денег нет. В Бодайбо дадут. Догонят и ещё раз дадут. Но верить то хочется. Я не стал в долг просить у Ангела. Негоже как-то. Он этими руками общественный сортир мыл, а потом лимончик плюх вам в кружечку. Пожалуйте. Но Серёжа всё равно в моих глазах сверхчеловек. Я таких раньше не видел. Ведь не впервые в поезде. Однажды чуть проводницу Нину где-то после ночного Карамыша не трахнул. Уже почти залез на её огромное, как мешок с постельным бельем тело, но не случилось, вспомнил, что обещал себе быть серьезным и обмяк. А Нина меня водкой отпаивали, будто бы я болен. Дитер болен. Такой вот каламбур. Не было ничего, не случилось, уж как она не дёргала, будто у меня не хуй, а стоп-кран.

А вообще я подвержен воспоминаниям. Из детства многое помню. Отрочество. Юность. Хотя в душе не ебу, что такое отрочество. С юностью тоже проблемы. Как разграничить, что ты уже не пиздюк, но ещё не мужик. Наверное, это и есть то состояние, которое описывал Лев Николаевич Толстой. Умный был мужик, говорят, в деревне всех девок переебал. Ещё и граф. Многогранный как стакан, из него бы водку пить без закуски. Анна Каренина ещё, Война и мир. Может это был не Демон, а Каренина?! А, Лев Николаевич, вызываю твой дух. Когда граф начал особое внимание уделять простой крестьянской работе, все приуныли, а жена графа прихуела. Впрочем, чего это я.

Время как будто остановилось. А, нет, просто остановка и все курящие повалили курить. Остановка это когда время замирает и никто не ходит в туалет. Когда Серёжа стоит по стойке смирно возле вагона и дышит как мул, которого вывели из шахты наружу.

На больших остановках продают всякую хуйню. Варёный картофель, рыбу, пиво и предсказания. Я обычно беру последнее. Оно и дешевле и надёжнее для желудка.

Серёжа улыбается ветру, дождю и снегу. Нет, он не Ангел, он конченный!

Надеюсь, в Бодайбо таких нет.

4.

Сублимация.

Вагончик тронется, перрон останется. Я трансформировал все свои «не хочу» в «да и похуй». Серёжа запустил во чрево железного кита новых постояльцев. В вагон с приходом людей прилетел запах табака. Пыль осела и поезд стал набирать ход.

Самое трудное в мыслительном процессе — передать словами. Дать кому-то потрогать твои мысли, подергать за хуй твоё Я. Вот я простой человек, еду в Бодайбо через Таксимо, чтобы заработать денег и морально привстать над всеми вами, которые не едут в Бодайбо и нихуя не заработают. А вы то куда ездите, туда-сюда, туда-сюда?! Заебали.

Однажды я увидел прекрасное лаконичное граффити. Оно несло в себе смысл бытия. «Любовь сильнее зла», гласило оно. Серая бетонная стена, вокруг железнодорожный тупик со спутанными венами-рельсами и сермяжная правда, нарисованная на стене. Я долго тогда думал над этим. Да, и сейчас порой вспоминаю. Ведь я никого никогда по настоящему не любил. Кроме себя конечно. И соседи мои, хоть со всего вагона, люди не любившие и в любви не сведущие. Только Серёжа, вероятно, любит нас всех и прощает нам прегрешения наши, даже тех, кто ссыт мимо толчка. А ведь я его совсем недавно практически проклял, озлобился на него. Прости, брат, Ангел, накатило. Я бы с тобой в другой жизни выпил и проститутку на брудершафт трахнул, не побрезговал. А в этой, я сам — чмо.

Про Бодайбо я всякое слышал. В основном страшные истории, про голод местного населения и опасности, которые поджидают вокруг. В конце девяностых, примерно после кризиса, было совсем туго. А золотодобыча работала и вполне жила. Так вот ходили тогда работяги к местным бабам. У баб самогон и свободная любовь, а у мужиков еда, тушёнка, консервы всякие. Рассказывали как поставили перед одной такой банку с тушёнкой, и пока она из нее ложкой куски не глотая уминала, так её раком и пёрли. А вы говорите ресторан высокой кухни, звёзды Мишлен.

Но сейчас вроде поспокойнее стало. За тушёнку уже не дают. Обидно, конечно, я бы обязательно достал. Но всё равно, найти кому кинуть палку можно. Главное потом не привезти домой букет, той девушке, которую люблю.

Ещё и что-то хорошее рассказывали, но я не запомнил.

Внизу что-то ели. Запах еды щекотал нос, живот урчал. Я сердился, что поезд едет так медленно. Могу не выдержать и спрыгнув вниз, выхватить куриную ногу прямо из пасти соседа. Чувствую себя каннибалом. У Варлама Шаламова был такой эпизод: «Говорят, солдату нужна ложка. Заключенному в лагере и ложки не надо. И суп и лапшу можно выпить “через борт” и вытереть дно корочкой хлеба». Чувствую себя хуже некуда. Не то что сосёт под ложечкой, высасывает. Буквально всё.

Ещё про отношения между мужчиной и женщиной хочется добавить. Была у меня одна, у нас с ней были нормальные скотские отношения. Без чувств. Обычно мы сношались где придется или где заблагорассудится. Сухо и невесело. Зато быстро и надёжно. Словно мухи.

Проковылял товарищ майор. Одинокий, как волк. Спина прямая, ноги колесом. Диссонанс. Возможно, кавалерист. Шаг не чеканил. Сторонился всех, как чумных. Куда он то едет, бедолага? Неужели в Бодайбо? Там майоров не полюбят ни за какие коврижки. Пизда ему там.

Серёжи не слышно уже минут десять. Ангел попал. Надо дать объявление. Без Серёжи ежеминутно скучаю. Он свет в оконце. Ан, нет, идёт, сукин кот. Ведро, швабра, порядок наводить будет. От ведра разит как от чана, если бы в нём варили покойников. Но Серёжа ничего, стойкий оловянный солдатик. Ему бы к майору. Тот любит пхд. Похвалит. Конфетку даст, золотой ключик.

С ума что ли сойти. Ненадолго побыть дураком. Позабавиться. Дуракам весь мир покорнейше кланяется. И всякие субсидии. Пенсия. Похороны. Точно, сойду с ума сегодня если не доеду до Таксимо.

5.

Вы когда-нибудь видели как упускают последний шанс? Я видел. Только что. Поезд проехал мимо очередного полустанка или деревни, не суть, и увидел как тень этого поселения долго бежала за нами следом, а потом испарилась. Мираж. Так я упустил последний шанс остановить время. Дёрнуть стоп-кран и сойти с поезда. Бежать, бежать куда глаза глядят, пока силы не кончатся.

Людей привлекает всё необычное. За это короткое путешествие я столько раз запутался в себе, что превратился в клубок. Всё необычное рядом, под ногами. Его Сережа подметает и моет по два раза на дню. Хватит конючить.

Я — мнимый больной. Симулянт. Мне веры — ноль. Не давайте мне бесплатно сигарет и не зовите к вашему столу. Я вас проклял и наговорил кучу гадостей. Хотя вы мне ничего плохого не сделали.

Давайте же, стащите меня за ноги с полки. Бейте меня, топчите. Превратите моё тело в кашу. Пусть по мне колесом проедет майор. Пусть на меня выльют весь кипяток, оставив вагон без чая. Всё, что угодно, только не разрешайте мне сходить в Таксимо. Умоляю. Я же там погибну.

Серёжа трясёт меня за плечо. Будит. Говорит, что примерно через час Таксимо. Надо просыпаться. Надо сдавать бельё. И я заплакал. Сначала беззвучно, а потом слёзы полились ручьями и я заревел в голос. Вагон моментально притих. Даже стук колёс стал приглушеннее. А Серёжа, единственный, кто бы мог меня успокоить, ушёл. Я даже слышал его шаги. Слышал как хлопали его ангельские крылья. Слышал как остановилось время. А потом снова пошло. Будто запнулось.

Я слёз с полки, растирая набухшие от слёз глаза. Я отворачивался от пассажиров и шёл в туалет. Там, в конце вагона стоял Серёжа, он разговаривал с маленькой девочкой. Рассказывал ей что-то про длинные перегоны и млечный путь.

Я тихо подошёл сзади, машинально взял с чужого стола перочинный нож, который лёг в мою руку как влитой и воткнул Серёже в горло. Мгновение Серёжа ещё продолжал говорить, он даже не запнулся. А потом захрипел и я стал давить и резать, пока полностью не отрезал его ангельскую голову.

Первой закричала мать девочки, сама девочка впала в транс и стояла передо мной пульсируя всем телом, будто она огромное сердце. Потом весь вагон слился в единый гул. У моих ног лежало тело Серёжи, Серёжи-Ангела, в руке я держал его белокурую голову и она должна была освещать мне путь.

На станции Таксимо меня ждали. Возле вагона нервно курили два мужика. Одеты они были совершенно одинаково во все чёрное, как вороны. На руке одного было наколото Солнце с расходящимися лучами, а у другого Луна. Я вышел из вагона. В одной руке рюкзак с вещами, в другой голова Серёжи.

— Ты зачем Серёжу обезглавил, сука? — сказал мне тот, что ходил под солнцем.
— Он же был Ангелом, — добавил лунный.
— Я не специально. Мне казалось, он сам этого хотел, — ответил я.
— Пошли. Вахтовка ждёт.

И я пошёл за ними.

— Куда ты с головой. Выбрось в мусорку, — сказал солнечный.

И я покорно отбросил голову Ангела Серёжи в мусорку.

Как будто ничего и не было. Всем на всё наплевать. Я еду к своей погибели. Вот уже и Таксимо. Вахтовка. Возле неё курят несколько человек. Всё в чёрном. Все нервные.

— Сколько нам ехать? — спросил я.
— Дохуя, — последовал ответ из темноты салона.

Дохуя — это не так уж и много, если я правильно помню Евклида.