Чхеидзе Заза : ПОКОЙНИК С ДОБРОЙ ДУШОЙ

Самолёт коснулся взлётки в JFK на двадцать минут раньше. Чудо, редкое.

Гиви без заморочек прошёл паспортный контроль, протолкался у получения багажа и вышел в терминал, где его ждал друг детства Додди. Они обнялись, как двое, которых время не испортило, а просто раскидало по разным континентам.

Додди жил в Куинсе, в Форест-Хиллз, на 71-й авеню: одна из тех улочек, где домики с подстриженными газонами будто с картинки, а соседи про тебя всё знают, но делают вид, что ни-ни...

На кухонный стол Гиви поставил бутылку.

— Чача. Домашняя.

Додди понюхал, одобрил со знанием дела и разлил без лишних «вах вах». Чокнулись. За твое прибытие ,за нашу встречу.

— На сколько ты? — спросил Додди, глядя в стакан.

— На месяц.

Повисла тишина. Вот эту самую секунду тишины Гиви запомнит надолго: с неё всё и началось.

— Слушай, — сказал Додди, поднимая глаза, — не хочешь подзаработать? Ерунда. Тысяча пятьсот баксов в день.

Гиви поставил стакан.

— В день?

— В день.

Пауза — один удар сердца.

— И что надо делать?

Додди улыбнулся улыбкой человека, у которого ответ был наготове уже три месяца.

И принялся объяснять с той спокойной душой капиталиста:

— Двадцать две тысячи похоронных бюро обслуживают два миллиона американцев в год. Два миллиона, Гиви. Это целая индустрия-Уолл-стрит, только вместо акций продают последний жизненный ход.

Долил ещё чачи.

— Но их клиенты — не любые два миллиона, но те, кто при жизни летал первым классом и делал вид, что не видит тех, кто за шторкой. Нужно просто полежать в гробу как манекен. Мужчина ты видный...

Контора располагалась на Парк-авеню, ясное дело. Никаких черепов, никаких готических крестов. Только табличка из матовой латуни, прописанная как швейцарский счёт. Внутри: приглушённый свет и запах Chanel №5. Не воняет бальзамом — несет деньгами.

Там не продавали гробы.

Там продавали последнюю аферу о самом себе.

На первый же день Гиви лёг в роскошный гроб.

Он был из зебрано, африканское дерево с прожилками, похожими на танцующий мрамор. Внутри — синий атлас, ручная строчка, мягкий, как облачко. Застёжка немецкая, бесшумная, как хорошо сделанное предательство. Был даже маленький электромоторчик: он опускал в землю нежно, без рывков, без святотатства.

Следующей вошла семья. Вдова поджала губы.

— Папа Африку терпеть не мог, — сказала дочь.

Гиви поднялся, поправил пиджак и перешёл к следующей модели.

Второй был из амаранта, пурпурно-фиолетовый, менял цвет как лживый хамелеон. Дочь удовлетворённо кивнула:

— Папа всегда спал головой на восток.

Босс сделал едва заметный знак. Молодец, заслужил премиальные.

Для моряков была штука в полкруга, вырезанная из сердца мачты старой бригантины из Мэна. Дерево серое, солёное, битое тремя океанами. Внутри никакой обивки — только пакля и дёготь, как в трюме. Застёжка на латунных болтах, настоящих. Как будто этот гроб надо было не в землю опускать, а спускать как шлюпку на воду.

Гиви пролежал в нём двадцать минут, пока сын отставного адмирала молча ходил вокруг.

— Он бы одобрил, — изрёк наконец сослуживец старого морского волка.

Клиенты приходили со своими историями. Вечером Гиви записывал их в тетрадку корявым почерком человека, который не считает себя писателем, но пишет получше многих.

Кто-то хотел организацию похорон на поле для гольфа. «Он проводил здесь каждое воскресное утро сорок лет. На что ему церковь?»
Гроб везли на гольф-каре. Играл квартет. На восемнадцатой лунке работал бар.

На семнадцатый день, без пятнадцати двенадцать, вошла она.

Гиви пришлось лежать в гробу из амаранта, глаза прикрыты. Увидел Симона, флегматичного английского босса, — тот вдруг выпрямился. Симон никогда не выпрямлялся. Эта женщина была из тех, кого горе делает ещё красивее. Чёрное Валентино. Жемчуг. Взгляд — с трещинкой внутри, глубокой.

Муж охотился на нильских крокодилов. Не на тупых флоридских аллигаторов. Нет. Crocodylus niloticus. Шесть метров смерти.Застрелил самца,а самка схватила его за ноги и утащила в реку цвета крепкого чая. Конец истории. Тела не было.

— Она предлагает сорок тысяч долларов, — сказал босс Симон, глядя в сторону. — Всего за два часа в день, в течении двух дней. Тебе нужно только лежать изображая ее мужа мертвеца.

Гиви посмотрел на женщину, которая смотрела на Парк-авеню.

— Согласен, — сказал он.

И подумал: бедная женщина.

Зал «Эвери Фишер-холл» был полон — так бывает только на премьерах и на похоронах сильных мира сего. Оркестр в красной форме играл Элгара, никаких похоронных маршей. Элгар — широкий, как саванна.

Гиви лежал в гробу из ироко, золотистого, с инкрустациями из слоновой кости, образовывавшими реку, уходящую в горизонт. Руки сложены. Диафрагмальное дыхание, как учил Симон.

Она приблизилась в конце первого часа. Наклонилась.

И Гиви почувствовал на щеке тёплые слёзы.

— Ах, Эдмон… зачем ты меня покинул, любовь моя…

Её слёзы текли по его лицу. И Гиви, великий грузинский актёр, Народный артист, человек, который повидал всё на свете, — тоже заплакал. Не по работе. Плакал по-настоящему. Из-за неё. Из-за того кретина Эдмона, которого сожрал крокодил. Из-за всех неудачников попавших в звериное брюхо.

Слёзы смешивались на его лице — её и его — и падали на вишнёвый атлас.

На третий день она пришла одна. Положила два конверта на стол.

— Сорок, как договаривались.

Потом достала ещё один конверт.

— Это ему ещё десять тысяч. Только от меня. За то, что плакал по правде.

Улыбнулась — устало, но искренне.

— The Departed with a Kind Soul. Он покойник с доброй душой.

В тот вечер Гиви открыл тетрадку и написал:

«Двадцать пятый день. Звонили дети. Сказали, что им стыдно. "Мужчина, который за деньги мёртвым прикидывается, папа, ты позоришь семью".

Я ответил: мёртвый я зарабатываю больше, чем вы живые все вместе взятые