Шева : Девять дюймов

Девчонки, это мне бабушка рассказывала.
Я перескажу как-бы от неё. С её интонациями и комментариями.
Так прикольнее.

…Я родилась на Юге. Штат Южная Каролина, город Соммервиль.
Жизнь в нашем городишке была скучная и неинтересная донельзя.
Особенно остро начинаешь это понимать, когда тебе уже исполнилось шестнадцать. Чувствуешь, что какие-то соки неведомые в тебе бродят, - за гормоны мы тогда и понятия не имели.
Так и хочется иногда взбрыкнуть, чего-то такое вытворить, сама себе удивляешься.
Но в нашем пыльном захолустье приложить себя было не к чему и не к кому. Нарваться лишь можно было на осуждающие или даже негодующие взгляды и окрики родных, соседей, учителей, тёток и бабушек на улице, одним словом, - всех. Кто ноги еще передвигает.
Поэтому и записалась я после школы на курсы медсестёр. Которые открылись при нашем местном отделении Христианской ассоциации молодых католиков.
Во-первых, занятие какое-то. Во-вторых - профессия, как-никак.
Это сейчас медсестёр готовят всяких и разных: и палатная, и операционная, и патронажная, и стоматологическая, и школьная, и участковая.
В те времена всё было гораздо примитивнее и проще. Научилась температуру мерять, уколы делать, судно подставлять, получай «корочку»: младшая медсестра.
А в-третьих, и это самое главное, по окончании курсов тебя могли направить в какую-нибудь клинику или госпиталь, откуда заявки приходили. Причём необязательно в нашем штате, а по всей Америке.
Вот это для меня самое заманчивое было. Лишь бы вырваться из нашей Тьмутаракани.
И мне повезло.
В декабре сорок первого Рузвельт объявил войну Японии, и США вступили во вторую мировую войну. Тысячи наших джи-ай стали перебрасывать через океан в Европу. А с ними, конечно, и госпитали, и медперсонал.
Мне тогда как раз семнадцать стукнуло.
…Наш госпиталь, куда меня направили, расположился на юге Англии, в Йелвертоуне. Это недалеко от Плимута.
Красивое старинное здание из тёмно-красного кирпича с башенками. Даже не знаю, что там раньше могло быть.
Раненых к нам начали привозить с первого дня. Тяжёлых много было. Война-то страшная была. Но были и такие, у которых ранения были полегче.

…Как сейчас помню, - весна была.
За день я умаялась, и на минутку присела на лавку возле приоткрытого окна.
После спёртого и воняющего лекарствами и карболкой лазарета воздух из окна показался мне таким чудесным, таким свежим, таким вкусным. У меня прямо каждая клеточка тела ожила и мысли даже совсем неслужебные появились.
Весенние мысли.
Сон еще вспомнился.
Странный. Сладкий. Такой, какой никому не расскажешь.
И тут, на беду, меня доктор Бантлайн заметил. Он у нас самым строгим считался.
- Маргарет, что это вы тут прохлаждаетесь? У пациента на восемнадцатой койке через час операция в брюшной полости! Несложная, но всё должно быть по протоколу: пойдите и побрейте ему пах!
От неожиданности и испуга я едва язык не проглотила.
Только и смогла выдавить из себя, - А…
- А бритву возьмёте у старшей медсестры! – ответил доктор Бантлайн.
Где находится пах, я знала.
И что там в паху у мужчины, тоже.
Теоретически.
Мужское «хозяйство», как смеялись девчонки, было совсем не такое, как у нас.
Какой-то небольшой отросток, называющийся пенис, а под ним - будто кожаный мешочек со странным названием мошонка.
Девчонки почему-то говорили, что это - «яйца». И всё это - густо обросшее кустиком волос.
Так было нарисовано на картинке в анатомическом атласе.
Живьём-то этого «хозяйства» я ни разу не видела.
Взяла у Сильвии, старшей медсестры, мыло, помазок, бритву и на дрожащих ногах пошла искать койку восемнадцать.
Нашла.
Джимми Бертон.
Здоровый этот Джимми оказался. В смысле - большой. Но молодой, лет двадцати. Негр.
Подумала еще, - Наверное, тоже из южан.
Глянул он на меня. С интересом.
Говорю ему, - Я сейчас вам…, - запнулась, - процедуру одну сделаю. Предоперационную.
Зажмурилась.
И откинула одеяло.
Приоткрыла глаза, - Ни фига не совпадает с картинкой в атласе!
Большой какой-то этот пенис, прям хороший кусок ливерной колбасы!
Яйца я сначала и не заприметила даже.
Чтобы себя ободрить, - руки-то трясутся!, - говорю, - Не волнуйтесь, Джимми, - больно не будет!
А он, смотрю, повеселел почему-то, и бодро так отвечает, - Да я не волнуюсь, мэм! Действуйте смело!
Окунула я помазок в тёплую мыльную воду, и начала осторожно намыливать ему вокруг.
Вокруг его «хозяйства».
И тут вдруг, - никогда этого не забуду! - его пенис ожил!
На глазах начал твердеть и вытягиваться в длину.
А затем вообще поднялся, - как змея под дудочку факира.
И здоровый такой - дюймов десять! Ну, девять - точно.
И кожа на нём так натянулась, уже и не хватает на всю длину. Кончик, будто половинка шарика для пинг-понга, совсем голый торчит!
Еще и подрагивает почему-то!
Я на Джимми посмотрела, - а он аж глаза закатил и зубами поскрипывает.
Думаю, - Неужели так больно? Я же бритву еще и не брала!
А сама этот момент всё оттягиваю. Решила, - Дай-ка лучше я еще помазком по пенису пройду! Особенно по кончику, для которого кожицы не хватило!
Обрабатываю я нежно головку и слышу, - Джимми ах застонал, бедняга!
Хорошо, тут Сильвия, старшая медсестра, подошла.
Глянула на лицо Джимми, ухмыльнулась, покачала головой и говорит, - Ишь-ты! Прям котяра, которому яйца лижут! Ладно, Маргарет, отойди, дай я закончу! А то он еще тебе в лицо кончит!
Ну, это я потом только поняла, что она имела в виду…
Вот такой, деточка, был мой первый живой член, что я увидела.
Потом по жизни я этих хуёв столько насмотрелась!
Но первый почему-то больше всего запомнился.
Когда твой братишка включает громко свою любимую, а по мне - богомерзкую группу Nine Inch Nails, я почему-то всегда Джимми вспоминаю.
Где-то он сейчас…
Наверное, на том свете уже.

- Представляете, девчонки, какие забитые и необразованные люди раньше были!
- Не факт, Дженни, не факт! От того, что ты в двенадцать всё увидела и попробовала, ты чувствуешь себя счастливее? Или просто счастливой?
- Да нет.
- То-то и оно. Опять же, девять дюймов дорогого стоят!