Чхеидзе Заза : ГУДИЛ ИВАНЫЧ -1

Часть-1
Гудил Иванович, сей любомудрый муж, кахетинец чистокровный, из тех, про кого в наших краях молвят: «человек с головой, а шапка сама найдётся», — был фронтовиком Великой Отечественной. В школе он учил детей русскому языку вовсе не оттого, что кончал какой-нибудь педагогический или самоучкой глотал филологические науки. Просто не было учителя русского, литературы да истории, а знали про него одно: воевал. И приняли.
Сидел он на покосившемся учительском стуле, от которого пахло прелым тополем, сырой зеленью и лёгким душком луковой шелухи, смешанным с перегаром. Дети липли к нему, как мухи к липкой ленте у пивной, потому что «для голодного и соль с перцем — хорошая еда», а уроки русского у Гудила Ивановича были именно такой едой для детских ушей.
— Жара тогда стояла, ребятки, — начал он, разглаживая усы, от которых густо разило махоркой, горелым гудроном и кислым похмельем. — Небо — чистое-чистое, ультрамариновое, будто кто-то вылил бочку синьки и размазал сапожной щёткой. Выдавали тогда для солдатской смелости спирт. Выпили мы с однополчанами спирту и трофейного шнапса на ночь.
Встал я, значит, с похмелья. В голове — тоска, во рту — будто отделение пехоты переночевало в грязных портянках, а в животе шкворчит. Сел в кабину боевого самолёта. Лечу, машу крыльями от скуки. Глядь — пять мессершмиттов да три кобры. Красивые, грязно-оливковые, с жовто-блакитными и крестовыми разводками.
Тут Гудил Иванович хитро прищурился, как настоящий кахетинец, и добавил:
— А я их, как на разминке, как мух на форточке: пиф-паф — и все восемь пошли в землю, оставляя шлейф смуглого, маслянистого дыма с вонью палёной резины и тротила. Ну, с утра сами напросились.
Он сделал театральную паузу, потянул носом воздух и продолжил с той самой швейковской обстоятельностью, будто докладывал не детям, а высокому начальству:
— Лечу я, значит, обратно на базу, и вижу аккурат на польско-украинской меже подо мной арбузную бахчу! Арбузы лежат аккуратными пригорками, гладкие, тёмно-изумрудные, с бледными салатными полосками, покрытые утренней росой. А запах от них, милые мои… Запах свежеразрезанной сахарной мякоти, смешанный с прохладным ароматом сырой глины и йодистой прели, доходит до неба. Видно, хозяин-пачкор уже и покупателя нашёл, раз так аккуратно сложены были. Ну, думаю, неудобно перед ребятами: вернусь на базу без гостинца.
Снизился я и сел прямо в пылищу, разинувшуюся ароматами перегретой земли и сухой полыни, и загрузил в свою «чайку» ни много ни мало полторы тонны. Чтобы однополчане, значит, уса промочили.
Тут самый сообразительный из пацанов, Васо, наморщил лоб:
— Гудил Иванович, а как же ты взлетел-то с полтора тоннами арбузов? Это ж какая тяжесть!
Гудил Иванович поднял вверх мозолистый, пожелтевший от никотина палец и продолжил с той самой наивной серьёзностью:
— Правильно мыслишь, Васька! — подмигнул дед, и от него сразу пахнуло сухим азартом и еле уловимым душком конюшни. — Очень тяжело взлетал.
Двигатель ревёт, из выхлопных труб тянется шлейф сизого чада, а вонь касторового масла и перегретого железа такая, что птицы на лету мрут и падают вниз комьями, будто их кто нарочно с неба сдёргивает.
А тут — немцы! Четыре штуки. Видят через свои цейссовские стёклышки: перегружен, видно, русский, нос кверху драть не может, манёвр дать — вот-вот заглохнет.
«Аха, — думают, — сейчас мы его поджарим, как утку!»
Что делать? Гляжу — висит в небе тучка. Кучерявая такая, пышная, слепяще-белого цвета, словно взбитый зефир в кондитерской. И пахнет она, между прочим, озоном, мокрой шерстью и чистой альпийской свежестью.
Гудил Иванович сделал глубокий вдох, будто снова очутился в том небесном облаке, и произнёс с достоинством лётчика:
— Заскочил я в неё и затаился.
Противники летают вокруг в недоумении. А я гашетку до упора зажал и пошёл в разворот кругами против часовой стрелки. Вслепую! Они вокруг тучи носами тычутся, пороховым дымом чихают, найти не могут. А я им из тучки — тра-та-та! Всех четырёх порубил аккуратными кучками в капусту. Как говорят у нас: «В вате не спрячешь огня».
Вылетел я из облака — и на базу.
Маленькая Машико, крутившая в руках чернильную авторучку, тихо спросила, глядя на учителя снизу вверх:
— Гудил Иванович… Вот ты столько проявил геройских поступков, а почему же вы вернулись без ордена или медали?
Гудил Иванович тяжело вздохнул, и в том вздохе отчётливо читался тонкий аромат несправедливости. Потёр нос. Потом, глядя куда-то поверх голов детей, произнёс с глубокой житейской грустью человека, разгадавшего устройство жизни:
— Эх, дочка… Тогда ведь тоже всё делалось по большому блату.