Чхеидзе Заза : ГУДИЛ ИВАНОВИЧ В ТЫЛУ ВРАГА

Гудил Иванович входил в кураж, как входит в разогретое масло брошенная горстью соль, — с коротким шипением, с мгновенным преображением тишины в шум, и дети замирали, боясь спугнуть это превращение пожилого школьного учителя в человека, видевшего небо изнутри.
— Оказалось, неспроста прибыл к нам в расположение главный командующий. Стоит он возле котла с лобио, половина лаваша под мышкой, и говорит мне: «Есть, Гудил Иванович, к тебе дело государственной важности». Не успел он договорить — закружил над нами немецкий самолет. Закружил, выровнялся, будто примерялся, как примеряется хищная птица перед броском на зазевавшегося суслика, и сбросил бомбу. Она упала прямо в горловину котла полевой кухни. Не взорвалась, по счастью, но разбрызгало все лобио — и нас окатило с головы до ног горячей фасолью, томатом и жиром. И в то же мгновение, прежде чем кто-либо успел выругаться, воздух наполнился запахом, который не спутаешь ни с каким другим: не просто запахом еды, а запахом целого потерянного мира — Кахетии нашей, двора, где пахнет виноградным листом и дымом очага, где ишак орет так, будто сама земля решила признаться человеку в любви.
Запах смешался с гарью, с мокрой овчиной шинелей, и на секунду, одну только секунду, в этом сталинградском снегу стоял полный, мучительный, невозможный аромат дома — такой плотный, что его хотелось не вдыхать, а есть, глотать, запоминать.
Я обиделся. Вытер фасоль с усов и попросил: пустите меня товарищи главный командующий в воздушный бой, не могу я щи варить, когда враг так обнаглел.
Главный командующий покачал головой.
- Сталин протер платком усы от фасоли, — не огорчайся, — сказал он мне тогда. -Есть для тебя важное задание. Закинем ваш отряд за линию фронта. Враг там окопался, ждет нашего наступления. А вы зайдите со спины и погоните всех к нам. Кого перестреляете — хорошо, остальных наши добьют у подступа. Вернёшься — будешь героем. Будешь бессмертен. Иди.
И что-то кольнуло в груди, детки, не стану скрывать. Так колет, наверное, не страх, а осознание того, что вся прожитая жизнь была лишь подготовкой к этой минуте, что все дороги — и аэродром, и штрафбат, и котел с лобио — вели именно сюда, к этому полушагу вперед, после которого остается либо вечность, либо ничего.
Я коснулся рукой козырька и сказал: есть, товарищ главный командующий. Расправил шинель, прислушался к дальней канонаде, взял сумку со взрывчаткой, пристегнул парашют — и пошел в самолет, оставив самого себя, прежнего, где-то там, у дымящегося котла.
- Мне наград не нужно, — сказал я. - Нам общая слава Родины-матушки пусть станет солдатской наградой.
Полетели мы в тыл к врагу. Летели долго — слишком глубоко нас должны были забросить. Пока я проводил инструктаж десантникам, в голосе моем звучал металл: они слушали только то, что звучит, как приказ, выкованный из железа.
И вот тут случилось недоразумение. Второй пилот напился до беспамятства. Командир корабля сел играть в карты с десантником из Урала на шалабаны, проиграл кон — и получил такой фофан по макушке, что вырубился на месте. Остался один бортмеханик, старик, старший прапорщик Харитоныч. Время прыгать, а вести самолет некому.
- Гудил Иваныч, ты ведь тоже летчик, - сказал он. Разверни машину в сторону наших, поставь на автопилот — и прыгайте. Пока долетит — кто-нибудь да очнется, кто протрезвеет, кто в сознание придет.
Так и сделали.
Десантники стояли у открытой двери так, как стоят перед боем люди, для которых страх уже давно стал привычкой, а не чувством, - высокие, русоволосые, с головами, похожими на чаны для варки самогона, и единственным их оружием были гранаты и цепи, которыми они били и душили врага так, что у противника лопались перепонки от одного только свиста железа, рассекающего морозный воздух. Особый это был отряд — про таких потом пишут, будто они превращались в медведей, и, может быть, это не совсем выдумка.
Прыгнул я, не докурив папиросы. Лечу вниз, парашют раскрылся, и думаю: вот так и сохранюсь — в бронзе, у себя в Кахетии, с парашютом над плечами, и будет это памятником не мне одному, а всем, кто в ту зиму падал с неба в чужой, занесенный снегом лес ради того, чтобы дома, далеко отсюда, дети могли спокойно спать, не зная, что где-то над Польшей человек летит сквозь темноту с сумкой взрывчатки за плечами и мыслью о Родине.
Но пришло время приземляться, и край купола зацепился за верхушку длинного кипариса. Дерево наклонилось, наклонилось почти до земли — да вдруг распрямилось, как распрямляется тугая пружина, долго сжимаемая и наконец отпущенная, и швырнуло меня обратно в небо с такой силой, что я влетел прямо в раскрытую дверь самолета, из которой только что прыгал.
А Бортмеханик Харитоныч посмотрел на меня и сказал:
— Везучий ты, Гудил Иваныч. Я уже дверь закрывать собрался.