Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Кино и театр:: - Окно

Окно

Автор: Миша Дзюба
   [ принято к публикации 00:26  22-07-2009 | я бля | Просмотров: 401]
Пьеса в двух актах

Действующие лица

Семен – сорокалетний мужчина; бывший сотрудник СБУ, мания преследования.

Николаич – двадцать восемь лет; бывший преподаватель и аспирант при факультете философии большого города Д.

Дроботенко – старик.

Водкин-Селедкин – поэт, художник.

Кочарыгин – зав. отделения.

Больной Никаноров

Олесечка – медсестра.

Санитар Гуляйлесом

Санитар Прогуливайпарком

Больной.

Акт 1
Действие первое

Сумасшедший дом. На авансцене четыре больничные кровати параллельно друг другу, между кроватями белые тумбочки, которые прикованы за тяжелые чугунные кольца цепями; цепи уходят за пределы сцены. Кровати изголовьями упираются в стену (стилизовать стену под кирпич). Белье на трех кроватях расхлыстано, лежит бесформенной кучей и только у Семена по-военному заправлено. Распашные двери советского образца слева по направлению взгляда зрителя.
Все персонажи в полосатых пижамах не по размерам.
Свет на авансцене включается не сразу, а просто достаточно быстро нарастает: Семен, Дроботенко, Николаич сидят на своих кроватях, задумчиво глядя на стену, Водкин-Селедкин пишет пальцем на полу невидимую картину.

Дроботенко: Селедкин, перестань натирать себе палец!
Водкин-Селедкин: Ничего, хрыч, ты не понимаешь! Через три года и четыре месяца, пять дней и шесть минут и семь секунд на сим полу воспылает огнями Дева Мария с младенцем! Этот пол вырежут, запаяют в стекло, а Лувр будет давать мильярды лучших денег. И знаешь что? Нет, не знаешь – я Деву Марию не продам, а вывешу на главной площади – пусть будет моему народу!
Дроботенко: Дурак ты, Селедкин!
Семен: Мы тут, Иван Леонтьевич, все дураки. За исключением обслуживающего персонала. Да и этот персонал, признаться, вызывает сомнения.
Дроботенко: С чего бы это персоналу в сумасшедшем доме быть здоровым? Они тут посажены, чтобы понимать нас. А каким образом можно же понять свихнувшегося, если ты сам…хе-хе… не того?

Водкин-Селедкин в этот момент прекращает писать на полу, встает и принимается делать гимнастику.

Николаич: Дроботенко, вы не правы! Дома, подобные этому, содержат, чтобы нас – психически нездоровых – отделить от общества, уберечь – и нас, и общество – от нас. Ведь не знамо и не ведомо, что в умах наших бродит, каким извратом мы отягощены.
Семен: И каким извратом отягощен ты, Николаич?
Николаич: Страхом.
Дроботенко: Мы все заложники страха.
Николаич: Мой страх масштаба универсума. Я боюсь, что изо лба моего, словно из Омфала, изойдут все знания мира. Разражусь я потоком словесным – на языках всех, будто труба ксеноглоссии во мне прорвет, - и выдам все секреты морфологии Вселенной. Здесь же повсюду фиксирующие аппараты. И подумайте: попадет сие знание в руки злые…?
Семен: (перебивает) Итить твою, Николаич! Закрывай лавочку. Это, как говорит Кочарыгин, невозможно.
Николаич: А откуда ему, Кочарыгину, знать-то?
Водкин-Селедкин (закончив гимнастику и отдуваясь): Вопрос по существу. Откуда Кочарыгину знать, если он не знает того, что знает Николаич? И наоборот!
Дроботенко: Что наоборот?
Николаич: Все наоборот! Весь мир наоборот. Если б был не наоборот, тогда бы кошки были говорящими, а овес был бы рыбой.
Семен: (Всплескивая руками) Чушь!
Николаич: Доказательства предъявите?
Семен: Какие, итить твою, доказательства? Если мир устроен так, как он есть – значит, он не наоборот, а так как нужно. То есть, без оборота.
Дроботенко: Все это не доводы. Вот Вьетнам – это было наоборот. За каким, звините, хреном русский солдат вьетнамскому солдату? Коммунизм? На кой, звините, хрен дикому вьетнамцу коммунизм? Как Селедкину радиолуарий.
Семен: Это, Иван Леонтьевич, политика. И не нашего ума дело.
Дроботенко: Как не нашего? Я участвовал, я должен знать. Вот тогда, когда участвовал, я знал, а сейчас не знаю. Нет больше Великого Пути.
Николаич: Путь – это наоборот.
Дроботенко: Почему это?
Николаич: Любой путь есть ошибка, потому как любой путь не есть истина, а есть самоубеждение. Путь – это поиск истины, но истина недостижима, поэтому путь и есть «наоборот».
Водкин-Селедкин: Софистика!
Николаич (обиженно): Говнохудожник!
Водкин-Селедкин (тоже обиженно, закатывает рукава пижамы): А вот я тебе сейчас, философ, морду разрисую, а?
Николаич (ерничая): Испужал!

Водкин-Селедкин готовится броситься в драку, но все знают, что этого он не сделает, поэтому не обращают на него внимания.

Семен: Иван Леонтьевич, вы же здравомыслящий человек, не – хе-хе – богема, перестаньте слушать философов. Мыслеблудие и умвывертывание, вот и все.
Дроботенко (протягивает руку Семену. Жмут руки): Согласен.

Николаич хочет возразить, но берется за свои бумаги и начинает писать. Повисает тишина.

Водкин-Селедкин забирается на тумбочку:
Карету подано нежданно,
В открытый пулей шлем,
Летели мухи беспрестанно,
Везти убитых на тот свет!
Мыслеблудие рукою,
Умвывертование шальное,
Гибнет гриб, гноиться гроб.
Что ты сделала со мною,
Унесла любовь с собою,
Нет меня, и нет тебя.
Будь ты проклята проклятьем,
Начинить тя динамитом,
И пустить гулять по миру
Голой, сиськами наружу!
Семен: Селедкин, не волнуйся ты так, тебе жена не грозит! О несчастной любви можешь стихов не писать.
Водкин-Селедкин: Ыыы, чурбан полувоенный, это в душе любовь. И женщина тут ни при чем!
Дроботенко: Слезь с тумбочки – проломишь.
Водкин-Селедкин: Жалко?
Дроботенко: Тебя жалко. Упадешь, что потом Кочарыгину говорить? Мы же за тебя в ответе, неустойчивый ты наш. (смеется, его подхватывает Семен, затем Николаич, а после и сам Водкин-Селедкин разражается смехом)
Отсмеявшись, вытирают выступившие слезы.
Семен: Вот, друзья, сидим мы тут и все как-то бесполезно. Даже приходы Олесечки осточертели; пресны как поэзии Селедкина. Предлагаю рубить окно.
Дроботенко: Как?
Николаич: Куда окно?
Семен: В мир. Стена есть (указывает пальцем на стену), можно рубить.
Водкин-Селедкин: Чем, позвольте узнать?
Семен: Придумаем, времени у нас много. Главное, есть путь.
Николаич: Вероятно, вы слушать не захотите, но про путь я уже обмолвился.
Дроботенко: Я – за! А ты, Николаич, можешь и не рубить. Только не мешай и все.
Николаич: А чего это сразу – «не руби»?
Семен: Так руби!
Водкин-Селедкин:
Рубить окно, но не в Европу,
А в свежий дивный мир.
Окно прорубим в Орифламму,
Устроим музам пир!
Семен: Молоток, Селедкин! Растешь!

Действие второе

Те же, входит Олесечка. Все замолкают говорить об окне, принимают равнодушный вид.

Николаич: Свет очей, души услада…
Олесечка: Как дела, товарищи? Как чувствуем себя? Готовы? Сегодня уже поменьше, поменьше… Хотя вам, Костя, норму не сократили.
Водкин-Селедкин: Почему это, Олеся? Мне от пигулок тошно, воротит живот.
Олесечка: Ничего не поделаешь – возможен побочный эффект.
Водкин-Селедкин (соглашаясь): Ладно…а когда мне краски можно будет?
Олесечка: А когда вы их есть перестанете!
Водкин-Селедкин: Дык, я же объяснял. Я ем их не из удовольствия, я ими через палец рисую. Кисть, как инструмент художника – анахронизм.
Олесечка: Нет, вы их едите, а потом жалуетесь, что вам от таблеток плохо.
Водкин-Селедкин: От пигулок и плохо.
Олесечка: Хорошо, тогда покажите картину! мне жуть как интересно.
Водкин-Селедкин: Вот, опять двадцать пять! Как же ее видно будет, если вы мне красок не даете.
Олесечка: Две недели назад вы съели красный, желтый, и фиолетовый тюбики, и где, позвольте узнать, картины?
Водкин-Селедкин: Я только сегодня начал писать…не было вдохновения.
Олесечка: Семен сказал, что вы рисуете уже неделю что-то на полу.
Николаич (отрываясь от записей): Деву-Марию с младенцем…
Водкин-Селедкин: И ничего подобного! Если б я нарисовал, всем бы ее видно было.
Олесечка: Костя, прекратите дискуссию. Пейте!
Водкин-Селедкин (пьет таблетки, кривится так, будто запивает спиртом): Фууууу…гыдота.
Олесечка: Все, товарищи, я ухожу. Приятного дня.
Семен: Лесечка, а вы пойдете со мною на свидание?
Олесечка (с порога): Конечно, Сенечка. (уходит)
Водкин-Селедкин (Семену): Подлизун!
Семен: Брысь!

Наступает молчание. Каждый занят своими делами: Дроботенко чистит в носу, Водкин-Селедкин шагает по палате, Семен что-то рассматривает на стене, измеряет. Николаич пишет.

Николаич (отрываясь от записей): Вот, други, такая формула: человек всегда считает себя нормальным. Он адекватен окружающим, миру, объему и считает всех вокруг, как минимум, кретинами. В то же время, когда он сходит с ума, ну так – по-настоящему – он все так же продолжает считать себя нормальным, а всех вокруг дураками. В чем, простите, разница между психом и не психом?
Дроботенко: И в чем, скажите нам?
Николаич: В сентиментальности.
Семен: Аргументируйте…
Николаич: Мы здесь потому, что мир для нас слишком безжалостен. Мы сентиментальны в нем, мы не можем ответить миру кулаками, мы можем его только любить, пусть и не получая любви взамен.
Водкин-Селедкин: Вот за это я вас, Николайч, уважаю. За умение формулировать.
Николаич: Спасибо. Работа такая.
Семен: Конечно, можно возразить, ссылаясь на причины моего появления здесь. Но в ваших словах, Николаич, есть зерно.
Водкин-Селедкин: И чего ты здесь, а, Семен?
Семен: Государственная тайна.
Водкин-Селедкин: Ага. Нет надежнее головы с секретами, чем голова в дурдоме. Насмешил. Ха!
Семен: А может и так!
Водкин-Селедкин: Да по убеждениям, знамо…
Дроботенко: Селедкин, что ты прицепился?
Водкин-Селедкин: Я не скрываю, почему я здесь. Я не по времени талантлив, меня еще нельзя показывать свету, внешнему. Лет через сто, минимум, можно будет. А он со своими секретами, военноголовый…
Семен (начинает всхлипывать): Итить твою…
Дроботенко (подсаживаясь к Семену, обнимает его за плечи): Ну вот, сукин кот, довел…поди отсель - пиши открытки на полу!
Водкин-Селедкин: Ну ладно…это…извини, Семен. Я же не могу держать в себе, ты же знаешь.
Семен (успокаиваясь, утирая ладонью мокрые щеки): Забыли. Так что, однопалатовцы, окно рубим?
Дроботенко, Водкин-Селедкин (в один голос): Без вопросов!
Николаич: Я буду фиксировать. Без чурания физической работе. Философу труд физический весьма необходим.
Водкин-Селедкин:
Вскормила родина сынов,
Что открыть готовы,
Пространства новые охваты,
Ученья исчезнувших богов.

Действие третье

Дроботенко, Николаич, Водкин-Селдекин. Входит Кочарыгин, с ним санитар Гуляйлесом и санитар Прогуливайпарком.

Санитары остаются в дверях, Кочарыгин проходит в середину палаты, снимает очки, улыбается.
Кочарыгин: Суббота, милые мои, суббота. Как мы тут?
Водкин-Селедкин: Павел Павлович, а где Семен? Ночью бойцы ваши (угрюмо косится на санитаров в дверях) увели его. Садисты.
Кочарыгин: Семен получил укольчик и отдыхает, Костенька.
Дроботенко: За что укольчик?
Кочарыгин: Милые вы мои, кричит ваш Семен по ночам, аки прутом в него раскаленным тычут. Все секреты не выдает, за родину боится.
Николаич: А нам он, любезнейший, не мешает.
Кочарыгин: Мешает другим. Спать-одыхать.
Дроботенко: Когда вернется?
Кочарыгин: Не знаю, голубчик мой милый. Как лучше станет, так и вернется. А пока я к вам новенького. Оч-чень милый. Голубчик, прям-таки.
Гуляйлесом: Пал Палыч, переводить?
Кочарыгин: Да, Ромчик, переводи.

Санитары уходят.

Водкин-Селедкин: А он буйный?
Кочарыгин: Нет, Костенька, добрый-добрый. Тоже, кстати, поэт.
Дроботенко (под нос): Многовато богемы голубокровой на метр квадратный.
Кочарыгин (обращаясь к Дроботенко): Как вы там сказали? Ничего, Иван Леонтьевич, уж лучше с богемой, чем с обремененными наполеоновскими амбициями. С шумными. Не так ли?
Дроботенко (в нос): Так. Так…
Водкин-Селедкин (забирается на тумбочку):
Сойдутся боем смертным,
Пера и кисти мастера,
Польется кровь и смежит веки,
Тот, кто не выдержит напора,
Отступит обессиленной ступнею!
Оружье сложит,
И уснет.
Покой и сон ему,
Покой и сон.
Кочарыгин (аплодируя): Браво, Костенька, браво! Только не ломай больничный реквизит, слезь, хороший, с тумбочки. Как тут вам, аж завидую, будет весело! Устройте поэтические баталии!
Николаич: Двух поэтов терпеть?!
Кочарыгин: Ну что же вы, Арнольд Николаевич, не так строго. Пущай сражаются.

Входят санитары. Ведут под руки лысоватого человечка с темными мешками под глазами.

Прогуливайпарком: Пал Палыч, Никаноров отказался забирать свою постель. Сказал, что в ней злобный хамелеон.
Никаноров: Так и есть, он очень злобен.
Кочарыгин: Пусть.

Никанорова отпускают, и он занимает пустую койку Семена.

Кочарыгин: Идемте ребята.

Уходят.

Водкин-Селедкин:
Прошла гроза, и дождь утих,
Все в мире замирает…
Весенней бодрости прилив,
В такой вот день поэты умирают.

Действие четвертое

Дроботенко, Николаич, Водкин-Селдекин и новенький Никаноров, который, сжавшись, сидит на своей койке.

Дроботенко (Никанорову): Как звать-то, прелюбезнейший?
Никаноров: Никанор Никанорович Никаноров.
Водкин-Селедкин: Псевдоним…
Никаноров: И не правда, все ты врешь. Меня кликать Никанор, я из рода Никаноров.
Николаич: Хорошо, Никаноров.
Никаноров (зажимая руками уши): Я буду спать.
Дроботенко: Спи.
Никаноров: Я буду спать, я очень сплю, ты не буди, ты слышишь!
Николаич: Договорились.

В этот момент входит больной с постельным бельем.

Больной (очень громко, почти кричит): Кто здесь Никаноров, ему посылка из Азии.
Никаноров: Я – он.
Больной (отдает белье): Получите. Или не получите, а возьмите. Или не возьмите, а держите. Или не держите, а нате. Или не нате, а вот.
Водкин-Селедкин: Вас, больной, вероятно, кормят отменно, раз вы столько говорите.
Больной: И не говорите…хотя, говорите, что хотите, так как эти стены терпят любые «говорите».
Водкин-Селедкин: Так как вас, все-таки, кормят?
Больной: Как и вас.
Водкин-Селедкин: И все же?
Больной: Все же кормят.
Водкин-Селедкин: Ну, например. Чай-рыба-молоко?
Больной: Молоко-рыба-чай. А вы, присутствующий, как думали? Мы же что, не должны кормиться. Если нас слушать не хотят, значит и есть нам не положено. Ух вы, присутствующий, с какими замашками нехорошими!
Водкин-Селедкин: Напротив! Я интересуюсь.
Больной: Все вы так с подмостков: «давай, за мирного голубя! интересуюсь», а даже каши на выходе не дают. (уходя, в дверях) Зашейте себе карманы! Черви чумазые обглодают обстоятельства! (уходит)
Никаноров (до этого отрешенно стоял с бельем в руках, теперь принялся его рассматривать): Подложили, наверняка, подложили. Хамелеона, громадного, ядовитого хамелеона.
Николаич: Никаноров, хамелеоны не ядовиты, успокойтесь.
Никаноров: Откуда знаешь, аль вкушал их мясо?
Николаич: Это всем известно – ящерицы сии НЕ ядовиты.
Никаноров (засовывает белье под кровать и валится на нее): Хамелеон, если был вспоен водочным отваром, становится очень ядовитым. Аборигены южных Африк вспаивают хамелеонов, собирают их помет и смазывают рты женам, чтобы те молчали. А попытается, вот так как есть, жена заговорить, попадет яд в рот – и нет жены. Моя жена с полюбовником своим выведали этот секрет, теперь, вот, хотят отравить меня ядом хамелеоновым. Натаскали тварь на мой запах изо рта и подсунули в белье, дабы тот ночью мне на лицо пробрался. И заграбастают после смерти моей мои миллиарды!
Николаич: Никаноров, вы миллиардер?
Никаноров: Вы меня тоже убить захотите?
Николаич: Нет, зачем же? Живите!
Никаноров: Так мне Кочарыгин и сказал, что вы все ненадежные люди! Не подходите ко мне. Я – спать. Сон. (замолкает и отворачивается к стене)

Дроботенко, Николаич, Водкин-Селедкин собираются у Николаича на кровати, шепотом ведут разговор.

Водкин-Селедкин: По-моему он - безумец. Придется спать посменно, вдруг накинется на кого-нибудь. Вот Кочарыгин, собачник адский, свинью подсунул.
Николаич: А по мне он не опаснее нас. Вишь, как всего боится.
Дроботенко: Вот такие боягузы опаснее всех на свете! И сейчас, чуть ли не впервые соглашусь с Костей. Он безумец. Спать по очереди; тут Селедкин дело говорит.
Николаич: Ладно, я как все.
Никаноров (брыкается на кровати): Труба-дур-дур-дур…всем королевским особям открыть седьмую чакру для получения пищи богов. Амброзия, амброзия, амброзия…Зевс, отними у Гименея право связывать узами! Сколько можно терпеть разводы, брошенных детей? Воды-ы-ы-ы-ы. Что стоишь? Стой, падла, сто-о-о-й. Стрелять буду!
Водкин-Селедкин (очень тихо): Видали!?
Николаич: Видали. Эх, Семен-Семен. А я только окно хотел уж рубить.
Дроботенко (задумчиво): Окно…теперь его рубить необходимо, но вот с этим – опасно. Выпрыгнет в потусторонний мир и натворит делов. Я на себя кровь брать не хочу, да и не буду.
Водкин-Селедкин: Что предлагаешь?
Дроботенко: Освободить Семена.
Николаич (удивленно): Как это, Иван Леонтьевич, освободить? Бунт?
Дроботенко: Захват заложника.
Водкин-Селедкин: Драматично. Выкладывай.
Дроботенко: Вот прямо сейчас – чего тянуть – свяжем этого супчика, пройдем в кабинет Кочарыгина и потребуем освобождения Семена. Пригрозим расправой Никанорова.
Водкин-Селедкин: А сестры?
Дроботенко: Спят они, не услышат. Мы в отделении, где нет решеток на дверях. А кабинет Кочарыгина в нашем крыле.
Николаич: Я согласен. Хочу авантюр!
Водкин-Селедкин (заговорщицки):
Мы системе себя поставим,
Пусть знают, что мы есть!
Мы услышать нас заставим,
Пусть отдают боязливо честь!

Акт 2

Действие первое

Кабинет Кочарыгина. Стол с бумагами, телефоном. Плетеное кресло. Кушетка, Стеклянный шкаф с медикаментами. Двери советского образца справа по взгляду зрителя; между ручек швабра – на манер засова. Дроботенко, Николаич, Водкин-Селедкин и связанный Никаноров усаженный на кушетку, у его горла держит нож Дроботенко.
Больница поднята по тревоге. Шум, гам, за дверьми создать присутствие врачей, санитаров. Все реплики Кочарыгина, Гуляйлесом, Прогуливайпарком, Олесечки из-за двери.

Дроботенко: Мы требуем освободить Семена из заключения!
Кочарыгин: Иван Леонтьевич, одумайтесь, голубчик. Он к вам и так скоро вернется, только несколько укольчиков и все, милый вы мой.
Водкин-Селедкин: Пал Палыч, мы не шутим! Семена сюда, иначе Никанорову мы что-нибудь сделаем, мы не шутим!
Николаич: И прессу нам! Я буду делать заявление о несовершенстве системы лечения психически нестабильных индивидов.
Гуляйлесом: И чем это мы тебя не таким лечили, овощ порченный!?
Кочарыгин (Гуляйлесу): Тшшш, не сметь! Арнольд Николаевич, милый мой, вы же разумный человек; какая пресса?
Николаич: Заморская! Журналистов «Вашингтон пост»; и немедленно!
Водкин-Селедкин: Палыч, я тут нож схватил.

На дверь начинают напирать. Она трещит.

Дроботенко: Не ломать! Не успеете, глотку Никанорову мы быстрее перережем.

За дверью успокаиваются.

Олесечка: Ребятушки, там телефончик - вызывайте прессу, только отпустите Никанорова.
Кочарыгин: Леся, дура, твою мать, иди отсюда!
Водкин-Селедкин: Слышь, Николаич, точно – телефон. Звони.
Николаич: А куда?
Дроботенко: В прессу!
Николаич (берет трубку, неуклюже, путаясь в диске, набирает номер): Алло, Борис Александрович? Простите что так поздно…да, я…я? На курортах…ха-ха, да уж – запропастился. Как дети? Мг-мг…и я хорошо. Вот, новую теорию разрабатываю – «О строении человеческого начала самоубийства», буду труд писать. Да, тема, конечно, ближе к психоаналитике, но…Да, да. Приеду, обязательно. Что? Статью вступительную. Безусловно, напишите вы. Ромчев? Нет, давно не видел. Слышал, он во Францию подался. Даже так!? Читали? И как вам? Талантливо…хм…я всегда считал Ромчева неудачником бесталанным, а тут его с Дерридой…хм…что ж, Борис Александрович, кланяюсь. Как буду в Киеве, сразу к вам. Не хворайте. (кладет трубку)
Водкин-Селедкин: Ух ты! Я тоже позвоню. (набирает номер). Лида, Люда, Лада! Да, нет…то есть, не приехал. Еще в Голландии. Картины, да, пользуются успехом. Нет, хи-хе, не миллионер…но близко. Замуж, ах Лидочка, Люда? Лада? Ах, Зоя, - возьму, почему нет? Только, вот, зачем ты мне? Муза? Дали? Да. Нет, не слышал. Будешь Золотея? Ты вся в золоте? Ах, ясно - как Галатея? А чай с макрелью варить умеешь? Нет? А цветы пальцами ног окучивать? Нет? А ногти веками грызть? Нет! То-то же! Что..? Сама дура! (кладет трубку)
Кочарыгин: Милые мои, одумайтесь. (замолкает, затем визгливо) Арнольд Николаевич, прессу впустите?
Николаич: «Вашингтон Пост»?
Кочарыгин: И «Таймс» в придачу!
Николаич: Впускаю! (вынимает швабру)

Входят санитары Гуляйлесом и Прогуливайпарком. Они замаскированы: на лица прилеплены фальшивые усы (в духе адмиралтейских – пышные и густые), поверх халатов серые пиджаки, в руках микрофоны.

Гуляйлесом: Что вы хотите заявить?
Николаич: О несовершенстве системы психического оздоровления. Доктора и санитары сами принимают свои лекарства, а нуждающиеся с каждым днем чувствуют себя все хуже и хуже. А так же – Семен, наш однопалатовец, – был схвачен санитарами по приказу профессора Кочарыгина, и теперь находится под угрозой смерти!
Кочарыгин: Что вы несете, Арнольд Николаевич!
Николаич (Кочарыгину): Как же тогда можно объяснить внезапное исчезновение Семена?
Кочарыгин: Я же вам рассказал – Семену делают укольчики, чтобы он не мешал другим.
Дроботенко: Врете!
Водкин-Селедкин: Точно!
Прогуливайпарком: Это все, что вы хотели заявить?
Водкин-Селедкин: Еще чего!? Хочу заявить: как пациент я лишен банального удовлетворения моих потребностей.
Прогуливайпарком: Например…
Водкин-Селедкин: Мне отказано в красках для реализации моего творческого гения. Кочарыгин оставил мир без девятого чуда света!
Олесечка: Костенька, ды вы же едите краски! Вам от них плохо!
Водкин-Селедкин: Эх, Олеся, как вы далеки от прекрасного и настоящего.
Гуляйлесом: Если мы вам принесем краски, вы отпустите Никанорова?
Водкин-Селедкин: Я согласен!
Николаич: Нет! Что за торг? Вы журналисты – вы должны информировать общественность о произволе в системе медицины, а не прикрывать интересы зажравшегося Кочарыгина.
Кочарыгин: Арнольд Николаевич, что я же вам такого сделал?
Николаич: В том-то и дело – ни-че-го!
Дроботенко (санитарам): Журналисты – пишите! Или записывайте! Кочарыгин – угроза всему! Мы, - я и товарищи, - будем рубить окно в новый, и лучший, мир. Как только мы доберемся в новый мир, установим контакт, сразу же вернемся и сделаем наш мир таким же благоухающим, как и тот, из которого мы вернемся. Записали? Слово в слово? А запятые – правильно? А то знаю я вас, журналистов!
Гуляйлесом: А зачем вам, и нам, новый мир? Чем плох этот?
Дроботенко: Он погряз в долгах. Каждый должен что-то кому-то, но никто не хочет что-то это отдавать. Новый мир освободит нас от долгов.
Прогуливайпарком: Такого не может быть. Идеального мира не существует.
Николаич: В этом вся соль: мы идем в мир не идеальный, а мир всеубеждающе иррациональный, где долги возвращают, если берут взаймы. В таком мире – женщины, это женщины, а дети отказались от оружия в пользу пирожного. Где надписи на заборе не расходятся с надписями на бумагах с печатью. Там люди могут ходить и задом наперед, и на голове и в них никто даже и не подумает кинуть словом.
Гуляйлесом: И где же такое счастье?
Водкин-Селедкин: Карту подробную рисовать?
Прогуливайпарком: Уважительнее к прессе, товарищ художник и поэт!
Дроботеноко: Откуда знаете, что он художник и поэт, а? (присматривается) Да это же Гуляйлесом да Прогуливайпарком! Что, Кочарыгин, прислал ангелов смерти своих? Не надейся, нас так просто не взять! А ну убирайтесь, либо перережу глотку! Ну!
Кочарыгин: Ребята, назад. (санитары уходят, Николаич запирает дверь шваброй) Все равно вы долго не просидите! А есть, а пить! Время на нашей стороне. Сами выйдете, тогда-то я за вас и возьмусь!
Дроботенко: Мы тебя не боимся, приспешник фармакологии!
Прогуливайпарком: Да я тебя, старый хрыч, в бараний рог скручу! Из одиночки не вылезешь!
Дроботенко (не обращая внимания): Пал Палыч, ведите Семена. Мы за себя не отвечаем, мы, если еще не забыли – шизоидные индивиды. Вдруг найдет на нас.

За дверьми шепот.

Кочарыгин: Ведем. Отпускайте Никанорова.
Водкин-Селедкин: Ха, умненький-разумненький. Как Семен будет с нами, тогда отпустим.
Нет заключениям, нет рабству
Нет силе, нет медперсоналу!
Не взять вам нас, как ни утруждай.
Мы в кулаки ладони сжали,
Не пожелаю такого и врагу!

Действие второе

Те же. Николаич убирает швабру, чтобы впустить Семена. Тот входит, ничего не понимает: накачан транквилизаторами.

Николаич (за руку держа Семена): Нелюди! Что вы с ним сделали?
Кочарыгин: Отпустите Никанорова, предупреждаю!
Дроботенко: Предупреждай. С нами Семен. Мы – Сила!
Водкин-Селедкин: Семенушка, что же это? Ты где?
Семен: Му-жи-ки, вы че-го?
Николаич: Семен, окно. Сейчас рубить будем и сбежим отсюда. В параллельный мир.
Семен: Мииир…это где?
Дроботенко (на дверь): Изверги, сломали человека. УбиииЛиии! Давай, Семен, где окно рубить, пока эти не ворвались. Пора, Семен, пора!
Семен: Окно? Какое окно?
Водкин-Селедкин: Как какое? Ты нам сам про окно рассказывал. В мир.
Семен: Мир?
Николаич: Я звоню президенту. (берет трубку, набирает номер) Девушка, президента мне, быстро. Как какого? Нашей страны? Да? Пардон. А номер президента не подскажете…хм…еще раз пардон. (всем). Ошибся, квартира чья-то…так сказала. А голос приятный. (снова набирает)
Гуляйлесом: Мы ломаем двери. Если Никаноров пострадает, вам не поздоровится!

Начинают ломать дверь.

Николаич: Але, президента мне! А как узнать? Справочная. А номер справочной, будь ласка…ага, сейчас, записываю…ах, две цифры…конечно запомню…спасибо (кладет трубку) прелестный-прелестный молодой человек.

Дверь, еще чуть-чуть, и слетит с петель.

Дроботенко: Чего возишься, Николаич, давай президента!
Николаич: Девушка, мне бы номерок президента. Да, ага, приемная…ага…(набирает номер, барабанит пальцами) Не берут трубку…эхххх…Надо было утром Семена освобождать.
Дроботенко: Завтра воскресенье, президент точно не работает.
Николаич: Обидно.

Дверь слетает с петель. Врываются Кочарыгин, санитары, Олесечка.
Санитары начинают выкручивать «террористам» руки.

Водкин-Селедкин:
Я смелым был, я настоящий
Теперь меня, как дредноут, на дно отправят -
Из залпа пушки.
Но я горжусь, я смелый был.
Я пал в бою!
Я пал в бою!
Я пал в бою!

Водкина-Селедкина стаскивают со стола и вяжут смирительной рубашкой.
Олесечка развязывает Никанорова. Вынимает кляп.

Никаноров (обводя взглядом зал и зрителей): Будьте готовы, хамелеоны вокруг. Яд. А завтра, черт подери, воскресенье.

Занавес


Теги:





0


Комментарии

#0 13:24  22-07-2009Заебалиписаки    
Эгегегей бля!!!! Ебашь их, ебашь сукиных блядей!
#1 13:24  22-07-2009Заебалиписаки    
сука не туда
#2 13:55  24-07-2009Лев Рыжков    
Да отличная пиэса. Молодец афтырь.

Недостатки, конечно. есть. Самый существенный - Дроботенко. Сама фамилия. Ассоциации с Петросяном и "Аншлагом" вызывает и кривит восприятие.


Комментировать

login
password*

Еше свежачок
02:08  26-02-2017
: [10] [Кино и театр]
* * *
Может быть, это правда… может быть, ахинея:
Вольнодумец Пиноккьо пересёк Пиренеи!
В плен к истоме жестокой сонный вечер был забран,
К рыбам в горном потоке с опахалами в жабрах.
.
Захватив в путь далёкий соль, лепёшку да воду,
Вольнодумец Пиноккьо под уздцы вёл свободу,
Из Сицилии в греки, а оттуда к испанцам,
То болтался в спардеке, то скитался по шканцам....
21:32  23-02-2017
: [8] [Кино и театр]
Вот и у меня была нездоровая любовь как в фильме. Конечно, всё не так дико, но тоже с огоньком. Да, и я обошелся без частей тела отдельно от самого тела. А так было много общего. А потом я всё забыл. Амнезия. Причем вынужденная. Иначе было нельзя. Иначе я бы завяз в этом болоте....
11:23  21-02-2017
: [11] [Кино и театр]
* * *
Толпа ревёт
У театрального подъезда,
Она идёт, как
К алтарю идёт невеста,
И, наслаждаясь
Впечатлением мужчин,
Она блестит, как
Ювелирный магазин.
Свет рампы гаснет,
Но она ещё зевает,
Кораллы губ
Улыбки жемчуг прикрывают,
Она следит, как припоздавший
Фраерок
Берёт для дамы в гардеробе
Номерок....
15:27  13-02-2017
: [5] [Кино и театр]
* * *
Вы нелюдимы? Ха!
Да что вы знаете о мизантропии?!
Почти не вижу людей. Иногда брожу по улицам ночью, пересчитывая фонари и далёкие звезды. По стенам домов сияют туманно-светлые окна.
Они горят, как глупые светлячки, неосознанно привлекая моё внимание....
09:19  10-02-2017
: [10] [Кино и театр]

Голос за кадром: Все началось с того, что мне позвонил Томер, мой бывший одноклассник и большой балбес. Томер наговорил кучу несуразностей, в разговор то и дело вклинивались чужие голоса, и я послал его куда подальше так как был уверен, что он или пьян, или потерял телефон и разговор ведёт незнакомый мне человек....