В последний раз о Михаиле Веллере

Автор: вионор меретуков «Сейчас любой, кто умеет более или менее складно на бумаге записывать всё, что ему взбредает в голову, считает себя писателем.

Посмотрим, как писали те, кто знал, как это делается.

„Гул сигнального рельса медленно канул в просторном октябрьском небе. Донесся звук пилорамы. За деревьями, громыхая, прошел лесовоз”. Это Довлатов.

Так может написать только большой писатель. Ничего лишнего, и перед глазами печальная картина бесприютной осени. Тоска такая, что повеситься хочется.

Читателю с помощью простых слов передано настроение героя. “Вдруг я увидел мир как единое целое. Всё происходило одновременно. Всё совершалось на моих глазах...“ Проще не придумаешь. Но за этими простыми словами довлатовская философия жизни и осознание человеком его места в мире.

О значении краткости сказано Чеховым, которого Довлатов почитал более других.

Довлатов в высшей степени современен. Впрочем, – как и его великий предшественник, остающийся и сто лет спустя после смерти одним из наиболее читаемых на Руси писателей.

Довлатов чувствовал стремительный бег времени. Он дорожил временем. Вот откуда его краткость и умение выжать из слова всё, что в нем кроется.

Веллеру так не написать никогда. Даже если он от натуги обосрётся.

Но Веллер не сомневается, что без труда может затмить все, написанное Довлатовым. Веллер вообще не любит сомневаться. Это не в его правилах. В частности, он не сомневается в своем литературном даровании.

Он один знает, как надо. Это касается абсолютно всего. И Веллер настойчиво стремится убедить в этом читателя. В случаях с нетребовательной публикой это ему удается.

И еще одно замечание. Если Толстой и Солженицын перешли к нравоучениям под конец жизни, увенчав ее пустопорожними, нудными рацеями, то Веллер решил не тянуть и приступить к этому увлекательному занятию в самый разгар своей бурной просветительской деятельности. Он упивается своим сарказмом, «остроумием». Посмотрите, говорит он, как хорошо, складно и умно я пишу».

Готов подписаться под каждым словом! Как точно сказано! – подумал Раф. – Но я опять, уже в который раз, прицепился к Веллеру… Он, бедолага, неполноценен, его бы пожалеть, этого убогого, обделенного талантом, а я на него набросился. Хотя… Нет-нет, правильно я сделал, что на него напустился!

Таким, как Веллер, спуску давать нельзя. Потому-то я на него и набросился, что он не так уж и безобиден. У него трибуна, аудитория, его подпирают средства массовой информации. Тиражи его опусов огромны, он плодовит, как таракан, и он «кассовый».

Веллер защищен жирной спиной издателя. И потому он так воинствен, агрессивен. Он преспокойно гадит на того, кто уже не в силах – по известным причинам – ему ответить. Писать так, как писал Довлатов, я могу погонными метрами, говорит он. То, что делает Веллер в своем «Не ножике...», – нельзя назвать никак, как только подлостью, пасквилем. Это недостойное занятие – поливать грязью покойника. Даже для писателя даже такого невысокого уровня, как Веллер.

Мне за него неудобно, казалось бы, выглядит, как солидный человек, называет себя философом, а поступает, как говнюк.

Его так называемая проза – поток обвинений в адрес всего, что попадает в поле его зрения.

Он вся и всё бичует, обличает, обвиняет, приговаривает.

Иногда мне кажется, что его агрессия и неумение сомневаться – всё это от глубочайшей внутренней неуверенности. Или, если хотите, – комплекса Довлатова. Впрочем, я ничуть не лучше. Тоже ведь нападаю… Хотя бы на того же Веллера.

Кстати, как там у Достоевского?

Корова поедает траву.

Тигр пожирает корову.

А писатель пожирает и траву, и корову, и тигра.

Веллер же пожирает читателя… А заодно и траву, и корову, и тигра, и Достоевского, и Довлатова.

Интересно, а кого пожираю я? Уж не Веллера ли?..»