Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Критика:: - Борис Стругацкий: человек под колесами истории.

Борис Стругацкий: человек под колесами истории.

Автор: алкей швеллер
   [ принято к публикации 12:09  15-06-2005 | Спиди-гонщик | Просмотров: 359]
Тексты Бориса Стругацкого, написанные после смерти брата под псевдонимом «Сергей Витицкий» были прочитаны мной много позже того, как они увидели свет. Возможно, мой отзыв запоздал. Но здесь, насколько мне известно, есть целая секта почитателей творчества А.С. и Б.С.. Думаю, им «рецензия» по любому будет любопытна. А, возможно, и не только им.

Когда два человека выдают образчики крайне успешного соавторства, мне всегда интересно, на что они способны по отдельности. Что касается Стругацких, то они, на мой взгляд, поделили между собой достоинства совместных текстов. Покойный ныне Аркадий Стругацкий, писавший от имени «Сергея Ярославцева», по крайней мере в читанных мною вещах унаследовал в большей степени стилистику – виртуозную игру в гротеск, склонность к необычным ситуациям, своеобразное чувство юмора. Борис же Стругацкий отметился скорее проблематикой, перекочевавшей из зрелого периода совместного творчества. И трагизмом, взятым оттуда же. Иначе и быть не может: в двух романах - «Поиск предназначения» и «Бессильные мира сего» - говорится о вещах, априори трагических. О том, как человека ломают обстоятельства и неизбежность. Сюжет пересказывать не буду. Это тяжкий грех, за который Кришна вырывает яйца. С точки же зрения стиля Б.С., на мой взгляд, слишком уж растворился в общелитературном контексте. Впрочем, обо всем по порядку.

Стругацкие, по сути, всю жизнь писали об одном и том же. О смертельной битве: человек против исторического процесса. Менялся лишь вектор этой битвы. У ранних Стругацких, одержимых коммунистическим пафосом, человек пытался процесс ускорить. Причем в глобальном смысле его успех был самоочевиден: всякий раз герой оказывался посланцем светлого будущего в резервацию мрачного прошлого, обнаруженную где-то в галактических дебрях. И всякий раз ощущал за своей спиной если не вещественную, то хотя бы моральную поддержку этого самого будущего, к которому он принадлежит. Во времена "Улитки на склоне" вектор повернулся на 180 градусов. Человек стал яростным защитником текущего момента, каким бы несовершенным он ни был, и не менее яростным врагом будущего, в котором ему нет и не может быть места. Модная нонче в интеллектуальной среде платформа "консервативной революции": Традиция, направленная против технологической целерациональности, лозунг, подхваченный даже Бодрийяром, недобитым апостолом постмодернизма и деконструкции. Но от шестидесятнического наследия Стругацким - хоть вместе, хоть по отдельности - никуда не деться. Как и прежде, будущее неизбежно - поэтому борьба человека со вселенской механикой лишается существенной доли героики, и превращается в трагикомедию. В самом деле: по силам ли муравью вставить палку в шестерни исторического процесса?

Все это как нельзя более относится к романам Б.Стругацкого. Попытки человека уцелеть в мясорубке истории превращаются в крестный путь на Голгофу. Причем помимо тяжелого креста, человеку приходится нести и дурацкий колпак, звякающий бубенцами. Как бы в насмешку, судьба дает героям какой-то дар - весьма узкого, впрочем, свойства. К примеру, Станислав из "Поиска" умеет убивать "силой мысли и взгляда". Компания ущербных, недоделанных сверхчеловечков из "Бессильных" тоже не лыком шита: один - умелый гипнотизер, другой - живой детектор лжи, третьему время от времени открываются картины грядущего. Дар иногда дает иллюзию тактических жизненных успехов. Но если и приносит кому-то пользу, то никак не обладателям Силы, а тем, кто этих обладателей виртуозно "доит". И уж конечно ничем не помогает носителю, попавшему в жернова Истории. Разве что позволяет ему какое-то время продержаться в глухой обороне. Рано или поздно хребет героя трещит под колесами прогресса. Вперед уходят ординарные, недостойные, нечистоплотные, зачастую просто отвратительные элементы – но понимающие, «как надо».

Если уж на то пошло, противостоянию человека и истории так или иначе посвящена вся актуальная российская литература. Существенное отличие Стругацкого-Витицкого в том, что, оставаясь в душе шестидесятником, он исследует проблему, отталкиваясь от человека и заканчивая человеком же. Все остальные базируются на некоем над-человеческом принципе, что, с одной стороны, умаляет значимость личной борьбы, с другой – дает перспективу выхода из ситуации куда-то в сторону. Так, в Ничто, или в Никуда уходят герои талантливого, но конъюнктурного эскаписта Пелевина. Эзотерический государственник Мамлеев уповает на грядущее возрождение народа-богоносца. Герои Крусанова объясняют кажущуюся бессмысленность и безнадегу человеческой жизни тем, что некий божественный Академик Павлов ставит над ними одному ему понятные эксперименты – и так далее. У Стругацкого человек по-прежнему остается один на один с настоящим и будущим.

Этот принцип позволяет писателю оставаться самим собой. Да еще, пожалуй, фирменный надрыв. Поскольку стилистически и в деталях бытописания Борис Стругацкий все более сближается со своими современниками: грязь, бесчеловечность, беспросветность, криминал, политика… Отнять надрыв, очистить текст от человеческого смысла – останутся сорокинские гной и сало. Добавить шизоидную онтологическую концепцию – получится чистой воды Пелевин. Былой милой сердцу махровой стругацкости – вольного, даже хулиганского полета мысли, широты охвата темы, какой-то самодовлеющей глобальности – не осталось и следа.

Никуда, впрочем, не делась еврейская тема. Комплекс, который оба Стругацких тянули из книги в книгу в конце совместного творческого пути, и который продолжает тянуть в одиночку Борис Стругацкий. В каждом тексте присутствует такой лубочный собирательный образ – наглый, упрямый, нахальный, циничный, глумливый носатый тип в засаленном пиджаке и грязном воротнике. Которого иначе как Богомерзким Жидом и не назовешь. Но который, вместе с тем, оказывается носителем таких титанических добродетелей и такой глубинной мудрости, от которых с треском взрываются все Невиртуальные Машины Холокоста. А Шесть Миллиардов Жертв встают из могил и маршируют победным маршем по брусчатке Красной площади.

Но это так, маленькая хихихи-заметка на полях. В целом же складывается впечатление, что все без исключения нонешние литераторы черпают креатив и вдохновение из одного и того же котла с забродившим борщом. Где каждый выбирает по вкусу. Кто-то выуживает рыхлую свеклу и давит, мнет ее руками, растирая между пальцами, обоняя сладковатый аромат. Кто-то извлекает обломки костей и раздирает себе и окружающим кожу до крови. А кто-то тянется за куском вываренного жира, белого скользкого такого жира, мягенького такого вонюченького, жирненького и варененького и сладенько так жирочек вкусненько гнойный борщ и подзалупная перхоть.


Теги:





2


Комментарии

#0 12:48  15-06-2005гугинот    
Тинктура экс витро антимонии..Сие есть "Дух или Нравственные Мысли Славного Юнга, извлеченные из нощных его размышлений". Продается в Санкт-Петербурге и в Риге в книжных лавках Свешникова по два рубля в папке.
#1 13:03  15-06-2005X    
От чего же не процитировать хороших людей.

То же, кстати, можно сказать и о музыке.

#2 13:10  15-06-2005Зепп    
cогласен в одном: рецензируемые произведения без фирменного стиля пресны как маца
#3 13:23  15-06-2005алкей швеллер    
Большеголовый мелкий Лепа освободил горсть от орешков, вытер ладонь

о штаны и приблизился, небрежно брякая челюстями щипчиков. Это были

блестящие светлые щипчики, специально для орехов -- две металлических

ручки с зубастыми выемками в том месте, где они скреплялись вместе

поперечным стерженьком. Большеголовый мелкий Лепа неуловимым привычным

движением ухватил в эти зубчатые выемки Вадимов мизинец и сжал рукоятки.

-- Такой маленький и такой непр-риятный... -- сказал ему Вадим

перехваченным голосом. Лицо его сделалось серым, и пот вдруг выступил по

всему лбу крупными каплями.

-- Не паясничать! -- приказал Эраст Бонифатьевич, мгновенно раздра-

жившись. -- Вам очень больно, а будет еще больнее. Лепа -- два!

Мелкий Лепа быстро облизнулся и ловко перехватил второй палец.

"Н-ну, ты! -- прошипел Вадиму в ухо рыжий Голем-Кешик, наваливаясь еще

плотнее. -- С-стоять!.."

-- Все. Хватит... -- Вадим задохнулся. -- Хватит. Я согласен.

-- Нет! -- возразил Эраст Бонифатьевич. -- Лепа -- три!

На этот раз Вадим закричал.

Эраст Бонифатьевич, опасно откинувшись на спинку кресла, наблюдал

за ним, играя черной указкой с шариком. На лице его проступило выражение

брезгливого удовлетворения. Все происходило по хорошо продуманному и не

однажды апробированному сюжету. Все совершалось правильно. Непослушному

человеку вдумчиво, аккуратно, умело и со вкусом давили пальцы, причем

так, чтобы обязательно захватить основания ногтей. Человек кричал.

Вероятно, человек уже обмочился. Человеку преподавали серьезный урок, и

человек был расплющен и сломлен. Что, собственно, в конечном итоге и

требовалось: человек в совершенно определенной кондиции.

Потом он распорядился:

-- Все. Достаточно... Лепа! Я сказал: достаточно!

И они отступили, оба. Вернулись на исходные позиции. Как псы. В

свои будки. Псы поганые. Шакалы. Палачи. Вадим смотрел на посиневшие

свои пальцы и плакал. Пальцы быстро распухали, синее и багровое прямо на

глазах превращалось в аспидно-черное.

-- Мне очень жаль, -- произнес Эраст Бонифатьевич прежним деликат-

ным голосом светского человека. -- Однако, это было безусловно необходи-

мо. Необходимый урок. Вы никак не желали поверить, насколько все это

серьезно, а это -- очень серьезно! Теперь -- следующее... -- Он сунул

узкую белую ладонь за борт пиджака и извлек на свет божий длинный белый

конверт. -- Здесь деньги, -- сказал он. -- Неплохие, между прочим. Пять

тысяч баксов. Вам. Аванс. Можете взять.

Длинный белый конверт лежал на столе перед Вадимом, и Вадим смотрел

на него стеклянными от остановившихся слез глазами. Его сотрясала

крупная дрожь.

-- Вы меня слышите? -- спросил Эраст Бонифатьевич. -- Эй! Отвечайте,

хватит реветь. Или прикажете мне повторить процедуру?

-- Слышу, -- сказал Вадим. -- Деньги. Пять тысяч...

-- Очень хорошо. Они -- ваши. Аванс. Аванс не возвращается. Если

шестнадцатого декабря победит Интеллигент, вы получите остальное -- еще

двадцать тысяч. Если же нет...

-- Шестнадцатого декабря никто никого не победит, -- сказал Вадим

сквозь зубы. -- Будет второй тур.

-- Неважно, неважно... -- проговорил Эраст Бонифатьевич нетерпеливо.

-- Мы не формалисты. И вы прекрасно понимаете, что нам от вас надо.

Будет Интеллигент в губернаторах -- будут вам еще двадцать тысяч. Не

будет Интеллигента -- у вас возникнут, наоборот, большие неприятности.

Теперь вы имеете некоторое представление, какие именно это будут

неприятности.

Вадим молчал, прижав к груди правую больную руку левой здоровой.

Его все еще трясло. Он больше не плакал, но по виду его совершенно

нельзя было понять, в уме ли он или в болезненном ступоре -- согнувшийся

в дурацком складном кресле трясущийся потный бледный человек. Эраст

Бонифатьевич поднялся.

-- Все. Вы предупреждены. Счетчик пошел. Начинайте работать. У вас

не так уж много времени, чтобы повернуть вашу газовую трубу большого

диаметра: всего-то каких-нибудь пять месяцев, даже меньше. Как известно,

-- он поучающе поднял длинный бледный палец, -- даже малое усилие может

сдвинуть гору, если в распоряжении имеется достаточно времени. Так что

приступайте-ка лучше прямо сейчас...

-- Если нет трения... -- прошептал Вадим, не глядя на него.

-- Что? А, да. Конечно. Но это уж ваши проблемы. Засим желаю

здравствовать. Будьте здоровы.

Он повернулся и пошел было, но вновь остановился:

-- На случай, если вы решите бежать в Америку или там вообще

геройствовать -- у вас есть мама, и мы точно знаем, что вы ее очень

любите... -- Лицо его брезгливо дрогнуло. -- Терпеть не могу такого вот

низкопробного шантажа, но ведь с вами иначе никак нельзя, с поганцами...

-- Он снова было двинулся уходить и снова задержался. -- В качестве

ответной любезности за аванс, -- сказал он, приятно улыбаясь. -- Не

подскажете, кого нынче поставят на ФСБ?

-- Нет, -- проговорил Вадим. -- Не подскажу.

-- Почему так? Обиделись? Зря. Ничего ведь личного: дело, специфи-

ческий такой бизнес, и боле ничего.

-- Понимаю, -- сказал Вадим, глядя ему в лицо. -- Ценю, -- говорить

ему было трудно, и он произносил слова с особой старательностью, как

человек, который сам себя не слышит. -- Однако любезность оказать не

способен. Я знаю, чего хотят миллионы, но я представления не имею, чего

хочет дюжина начальников.

-- Ах вот так, оказывается? Ну да. Естественно. Тогда -- всего

наилучшего. Желаю успехов.

И он пошел прочь, больше уже не оборачиваясь, помахивая черной

тросточкой-указкой -- элегантный, прямой, весь в сером, уверенный,

надежно защищенный, дьявольски довольный собой. Мелкий Лепа уже поспешал

следом, не прощаясь, на ходу засовывая в карман свои ореховые щипчики --

такой маленький, и такой непр-риятный!.. А вот Кешик задержался.

Поначалу он сделал несколько шагов вдогонку начальству, но едва Эраст

Бонифатьевич скрылся за кухонной палаткой, он остановился, повернул к

Вадиму рыжее лицо свое, вдруг исказившееся, как от внезапного налета

зубной боли, и, не размахиваясь, мягкой толстой лапой махнул Вадима по

щеке так, что тот моментально повалился навзничь вместе с креслом и

остался лежать с белыми закатившимися глазами. Кешик несколько секунд

смотрел на него, потом еще несколько -- на узкий белый конверт,

оставшийся на столе без присмотра, потом снова на Вадима.

-- С-сука ссаная... -- просипел он едва слышно, повернулся и,

тяжело бухая толстыми ногами, поскакал догонять своих.

#4 13:26  15-06-2005Рыкъ    
прекрасно написанный текст. чувствуется, что автор подумал перед тем как написать и перечитал пару раз. Стругацкие мне и самому нравятся - и вместе, и по отдельности.
#5 13:38  15-06-2005гугинот    
рыкь, полностью согласен. а швеллер как-то неадекватно реагирует на неадекватные комментарии, гыгы
#6 14:34  15-06-2005алкей швеллер    
гугинот, просто вспомнил, что забыл (хихихи) процытировать кусок из текста в самой рецензии, чтобы наглядно продемонстрировать вирус пелевинщины.


скажу так. для меня лит-ра подразделяется на несколько категорий консумеристского свойства. есть книги, которые хочется прочитать, но не хочется иметь дома (---> инторнет или дешовое издание из серии "прочитал-выкинул"). есть книги, которые иметь дома НАДО. вот по мне стругацкие (бОльшая часть) - из второй категории. только вот блядь где щас найдеш хорошие издания...

#7 19:22  15-06-2005rak_rak    
Да... За такую критику мало убить - надо замучить.(с)
#8 19:23  15-06-2005rak_rak    
Чебурашка как всегда коза, кстати. "И умно к тому же"!!! Тхаха
#9 01:00  16-09-2009Дымыч    
хорошая страница

Комментировать

login
password*

Еше свежачок

(А. В. Иванов. Вилы. — М: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной. 2016. — 574 с. — (Новый Алексей Иванов)

Явившийся читателю аккурат накануне выборов в начале осени увесистый этот том имел все амбиции быть острым, «на злобу дня». Но выборы прошли тише некуда, и «Вилы» впились в бок критики почти критикой не замеченными....
18:21  23-11-2016
: [14] [Критика]
это было или нет
или через много лет
позабыто безвозвратно
сдан билет погашен свет

вёсла сушатся над морем
ласты склеились в углу
тихо капают во мглу
слёзы грёз убитых горем

все слова теперь умолкли
пустота и тишина
и лежат на книжной полке
кучей книжного дерьма

было ли хоть что-то важно
или только сон бумажный
....
12:13  12-11-2016
: [80] [Критика]
Он уходил. Хрипел и пачкал красным
Колючий снег. И пеной на клыках
Встречал рассвет. По ломаному насту.
Он проиграл, но не изведал страх.

Он уходил. И псы к нему боялись
Податься ближе десяти шагов...
---------------------------------------
Вот вы в своих стихах не заебались,
Поэты, блядь, отстреливать волков?...
ПАДАЕТ ПЕРВЫЙ СНЕЖОК. ПОДМОРОЗИЛО...
.
Падает первый снежок.Подморозило.
Листья опали с древес.
Смотрится в светлое зеркало озера
Голый по-зимнему лес.
.
Ветер холодный поет колыбельную
Мокрым кустам ивняка
В сонной долине серебряной лентою
Тонкая вьётся река....
(В. Пелевин, «Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами» — М.: Издательство «Э», 2016. — 413 с.)

На вопрос «Пелевин или Сорокин?» Дмитрий Быков глухо в ночи ответил категорически: «Пелевин!» Вопрос этот (впрочем, как и ответ), из разряда: «Любовь или морковь?...