Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - Зависть или дорожные размышления

Зависть или дорожные размышления

Автор: Хрюн
   [ принято к публикации 23:06  09-09-2007 | Cфинкс | Просмотров: 467]
Когда тебя кроме тебя самого больше никто не читает – пишется особенно легко.

Африканская мудрость.

Я на поезде еду в Москву. В купе. Рядом со мной Юрий Тимофеевич - мой начальник - читает газету "Аргументы и факты". Напротив иностранец из Африки или просто негр. Иностранец веселый, жизнерадостный такой негр, но теперь молчит, потому что все молчат. И одет скромно. Уперся белыми своими глазами в стену. Или на меня. Нет, куда-то выше, в стену. Мне неловко смотреть, отворачиваюсь, ботинки жмут. Интересует меня очень этот иностранец, потому что негр, а я белый. Меня всегда интересует что-нибудь мне противоположное, а кого не интересует? Каждый разумный человек - гомо сапиенс - противоположным интересуется. Или боится.

Свет неяркий, это хорошо, но молчание давит. Какое-то неестественное молчание, точно чужие. Юрий (это я так зову его про себя) читает газету, молчит, все молчат. Забраться бы на верхнюю полку, лечь, спрятаться - было бы хорошо. Юрий посмотрит - никого нет. Ты наверху? - спросит меня. Я помолчу для понта и отвечу. Да, скажу я, думаю. Он откинется на стену, в тень, помолчит, а потом что-нибудь скажет, что-нибудь простое, но со скрытым смыслом. Да, скажет он, еще часов восемь трястись. Что, скажу я, скучный я попутчик? - и сожмусь в ожидании, потому что это уже не официально, это сближает как-то. Он, конечно, отрежет, как всегда. Мы не развлекаться едем, отрежет он, и я замолчу, и он замолчит.

Я замечаю, что смотрю на негра, а он на меня, как мумия. Я отвожу глаза поспешно, смотрю в окно, но там темно и огни. Вылететь бы в окно, и в небо, до самой луны, пока хватает воздуха. А потом вниз, долго-долго падать, но не разбиться. Хотя, можно и разбиться, это неважно. Даже лучше.
"Деньги готовим"- кричит проводник издалека. Негр выпрямляется, вопросительно смотрит на меня и улыбается, как лопух.
-- Что за деньги? - говорит он с акцентом и улыбается.
-- За белье, - говорю я и встаю, морщусь, как старик. Это для понта.
-- Ну что, -говорит Юрий и тоже встает, - я, наверное, заплачу, а потом рассчитаемся? - спрашивает, но как-будто не у меня, а у себя, что-ли. Или у негра.

Я опускаюсь на место, подбираю ноги, чтобы Юрия пропустить. Полтинник туда, полтинник обратно - всего сотня. Да, дороговато. От таких командировочек я с голода вспухну. А еще в Москве – пятихатка, не меньше. Вдруг ловлю себя на мыслях: что же это, боже мой? До чего же я дойду, в конце концов? Бог с ней, с сотней, не в этом дело. Мысли какие-то непривычные, другие какие-то, не мои. Сроду об этом не думал. Да, да, конечно, не в сотнях дело, а в молчании этом, в вопросах не ко мне. В пустоте дело, в холоде, в безразличном взгляде ... однако ж, дороговато.

Негр стелет белье, брюки мятые, потертые, свитер серый, невзрачный. Юрий берет полотенце, пойду мыться, говорит. Я киваю, но молчу со злости. Юрий - мой начальник…, начальник Чукотки, командир. Юрий Тимофеевич Порохов - коммерсант хренов, туши свет, и я, получается, тоже коммерсант, только маленький, клоп я. Оклад мой три штуки (и тех нет), а прожиточный минимум - пять. Это в газетах пишут, в этих вот самых "Аргументах и фактах". Или в других каких, я точно читал: прожиточный минимум - пять. А мне мясо надо, я молодой. Мне точило надо и девочку красивую... нет, не так, добрую, пожалуй, скромную, ну и красивую, конечно. Мне куртку надо кожаную, я молодой. Зачем в старости кожаная куртка? Много мне чего надо, а на три штуки не разгуляешься.

Входит Юрий, измятое полотенце бросает рядом со мной. Бодрый, веселый. Уроды, говорит, даже чаю нет. Качает головой, но не сокрушенно, а весело. В нем внутренняя сила, я ее чувствую, он жизнелюбивый, оптимист. Негр сидит передо мной - нос толстый, губы толстые, прикрыл глаза черными веками. Думает, наверное, о чем-то своем: об Африке, о пальмах, о кенгуру. Кенгуру, положим, не в Африке, ну, значит, о носорогах. Совсем черный негр, веселый такой. И одет скромно - это хорошо. Рабочий, наверное. Бананы выращивает у себя или тростник рубит мачете. Там у них жарко, а здесь свитер надел, дорогой гость. На кой черт он приехал? Сидел бы у себя в ЮАР или Зимбабве, стрелы бы точил или там копье. А может, он представитель братской партии. Мучает, небось, своих соплеменников в Анголе. Или диссидент. Оттого и веселый, что вырвался. Молодец негр - рот фронт.

Юрий достает пепси и открывалку, копается с бутылкой - не открыть. Сейчас спросит меня. Будешь пепси? - он спросит. Я отвечу что-нибудь, спокойно отвечу, как равный. Что же, Юрий Тимофеевич,- скажу я,- налейте, пожалуй. Нет, не так. - Что же, не откажусь, Юрий Тимофеевич, это можно.
-- Будешь пепси?
-- Да, спасибо.
Пепси шипит, негр открывает глаза, смотрит на меня. Я тоже смотрю, внутренне напрягаюсь. Между нами метр напряжения. Подмигнуть бы ему, улыбнуться, руку пожать, что ли. Вообще поговорить бы с ним о чем-нибудь: о родине его, о том, что вот он один такой черный, а все вокруг белые, о львах, о Ливии, об экзотическом пеликане, о том, как душно мне здесь, не в купе, а вообще душно, под небом этим без солнца, да и при солнце тоже. Это потому, что осень, а здесь север, и север этот устроен так, что осенью идет дождь, но не как у них в Заире, а надолго, на месяцы, слякоть, грязь, ветер холодный все время в лицо, пеликан бы умер с тоски. О жизни надо поговорить, он же негр - другой человек, другие привычки, другая жизнь. Приплыл, наверное, из какого-нибудь Сомали специально на Россию посмотреть. Для него Россия такая же экзотика, как для меня его Чад. В Москву вот едет, в столицу, сравнит с Бамако. Пальм нет, не Луанда, зато елки без шишек. Москва - город контрастов.
Поговорить бы с ним нормально, вежливо, как с европейцем. Шпрехен зи доич, - сказал бы я. Ес оф кос, - сказал бы он, поскольку Судан - не Россия, в Танзании и с деревьев английский услышишь. То-то, брат, - сказал бы я. - Соседи, выходит, по купе, разумеется. Попутчики, можно сказать. Тоже в Москву? Ну, мало ли. И мы вот с коллегой туда же, в столицу, значит. По делам едем, бизнес, как говорится. Вот сдадим товар и обратно в Питер, в Северную Пальмиру, говоря образно. А вы откуда? Из Швеции? Странно. А родились где? Странно... ну, а родители где родились? А, вот, вот! Ну и как там, в Эфиопии? Как Аддис-Абеба, стоит? Ну и хорошо, и пусть стоит, плавится. А у нас вот, как видите, холодно, осень, некоторым образом, тоска. Это всегда так случается: как осень, так непременно дожди, ветер, тяжелое небо, тяжелые сны, мокрый снег, угрюмые лица, капли за воротник. Так-то, брат Джо. Тосклива и безотрадна осень северных городов. Что? Стокгольм? Ну, Стокгольм - город контрастов, там весело. Хотя, конечно, осень - она и в Лондоне осень.

А мне вот, Том, - сказал бы я помолчав, - что-то не по себе в последнее время, Давит что-то и всегда душно, и осенью, и весной. Депрессия? Возможно. Я вообще человек больной. Чердак, видишь ли, течет временами, крыша едет, особенно по пьянке. У вас там пьют, в Стокгольме? Вот и у нас тоже. Лучше, конечно, не пить, пьянству - бой, тем более что и средства не позволяют, бюджет дохлый, денег нет, если говорить общедоступно. Вот мой коллега слева, то есть справа от тебя, Майкл. Это начальник мой, коммерсант. Ты не смотри, что он в купе едет с неграми, это для конспирации. Коммерция - не фунт изюму. Правильно смеешься, кому мы нужны. Не верь мне, Луи. Это я кривляюсь, что бы себя поднять в твоих белых глазах. Сошки мы, пешки, и товар у нас дерьмовый, и мало его совсем, да и тот не возьмут. А у меня с товара процент, в доле я, видишь ли, завязан. Сдать надо товар, иначе опять три штуки в месяц и свое белье. А кому он нужен, такой товар? Его в Москве под завязку, его вывозят оттуда вагонами. Экспорт. Все вывозят, а мы ввозим назло буржуям. Это потому, что у нас в головах пусто, сквозняк, ветер гуляет у нас в головах и негде ему задержаться. А теперь все просто: в голове пусто - в животе пусто. Рыночный механизм. Но не в этом дело, Бенедикт. Ты не думай, пожалуйста, что я скряга или жмот какой. Не в штуках дело, а в том, что мнителен я стал в последнее время, мнительность - подруга моя и никого у меня нет, кроме нее. Это всего хуже, я знаю. Оттого и душно, что мнителен, оттого и осень, что душно. Или наоборот. Связано все в этом мире, ну, ты понимаешь.

Юрий молча встает, берет полотенце, уходит. Негр сидит так же, только кеды снял, руки за головой. Я на столик ставлю стакан, прислоняюсь к стене, в угол. Сейчас Юрий придет, бодрый, с улыбкой кинет полотенце рядом со мной. Что, скучно тебе, скажет. Я приподнимусь, пристально посмотрю на него, помолчу. Нет, Юрий Тимофеевич, скажу, не скучно, ни в коем случае. Мне не бывает скучно, я привык. Меня здесь нет, я путешествую, я в Африке, в Австралии, в Перу. Я в образах живу, я привык, а вот вам, Юрий Тимофеевич, скучно. Вы хоть и в коже, и туфли на вас стильные, а скучно вам, потому что привыкли вы к общению, к девочкам, а я к одиночеству привык, я в Африке тростник рублю мачете. Вы рубили тростник мачете? А я рубил и буду рубить. Изрублю весь тростник к черту, и никто у меня этого не отнимет, кроме Бога, потому что кто дал, тот и отнимет. И еще не известно, кто из нас двоих лучше, вы или я. И денег мне ваших не надо, бог с вами. Потому что влезу я в кожу, сяду в мерс - и прощай Африка, прощай Коста-Рика. Не охотиться мне на колибри, не пить кумыс кобыл Тимуджина. Покрасуюсь я в коже, покатаюсь в ауди, погуляю в ресторанах, на банкетах, и вдруг хлоп! - и станет мне так же скучно в моем вольво, как вам теперь в этом поезде. Захочу поменяться, вернуть все обратно; куртку сожгу, мазду свою разобью о свой же форд, утоплю золото в голубом унитазе, курить вот брошу - все, бесполезно, ушел поезд. Тю-тю.
Вам не понять этого, Юрий Тимофеевич, хоть вы и умный и жить меня учите. Вы деньги любите, вот в чем беда... Я, впрочем, тоже люблю, не в этом дело. Дело в том, что деньги вас любят, а меня нет. И вы это знаете, и пользуетесь этим, Юрий Тимофеевич, и меня учите на свой манер. Дело в том, что я, быть может, и смогу научиться вашей хватке, а вот вам, извините, с Блоком во всю жизнь не поговорить и с Есениным не пить в кабаках, потому что Есенин умер для вас. И Достоевского вы не читаете, и Чехов для вас ноль - то ли врач, то ли наоборот. А я Чехова, при желании, наизусть перечту, только деньги за это не платят, да и стыдно, поскольку коммерсант. Мне ваша коммерция - вот где, мне бы вот про негра писать, я молодой, мне учиться надо, а не деньги считать. Да и то сказать, были бы деньги. Смех один.

Юрий входит, рослый, сильный, любимец женщин. Ну что, пора спать, говорит он, но смотрит куда-то в окно. Я снимаю тесные ботинки, забираюсь на верхнюю полку, вытягиваюсь и молчу. Негр возится внизу, напевает что-то не наше. Веселый все-таки негр, молодец. Как он сюда попал, партиец? Своих нам мало, из Алжира подмога. В кедах ходит, спортсмен. Многоборец. Африка, африка... Лусака - город надежд и приятного зноя. Обезьяны на деревьях, носорог пьет мутную воду Нила или что там течет. Русский медведь в клетке зоопарка, руками не трогать...
Не замечаете меня, Юрий Тимофеевич, игнорируете? Правильно. Кто я такой, что бы меня замечать. Кум? Сват? Миллионер, мудрец, философ? Жук я навозный, пешка, и в поезде сейчас еду только потому, что вы меня с собой взяли, как собаку, как чемодан, как "Аргументы и факты". Я вещь для вас, носильщик, тень, возможное дополнение. Только и вы не лучше, Юрий Тимофеевич, если по большому счету. Снять с вас рубашечку, костюмчик, туфельки, весь этот лоск фальшивый - и выйдите вы в самом неприглядном свете, голеньким выйдите, беззащитным. Кто вы без денег, без связей, без помощников? Кол вы осиновый ненужный - вот вы кто. Жалко мне вас, Юрий Тимофеевич, но и злость берет, на вас глядя. Как мало нужно человеку, что бы почувствовать уверенность, превосходство, силу свою почувствовать. А силы-то этой, может, и нет совсем. Вот так я вас понимаю, уж простите меня, подлеца. Нет для вас ничего, кроме денег, и всю энергию, всю свою жизненную силу тратите вы только на их добывание. Ничего не читаете, кроме рекламы, галстук с булавкой, ручка в кармане пиджака. Зачем вам ручка, для чего? Что вы умеете изобразить этой ручкой, кроме каллиграфической, витиеватой подписи, такой же смешной и пустотелой, как и вы сами. Вы, Юрий Тимофеевич, мешок с деньгами, компьютер, сундук вы пыльный и ничего более.

За стеной смех, крики, женский визг. Гуляют попутчики, веселятся. Я лежу под тонким одеялом, смотрю в потолок, думаю. Из щелей дует, пахнет копотью; поезд качается, дергается, колеса стучат на стыках рельс. Внизу Юрий читает детектив. Я свесился, смотрю на него сверху - Чейз, модный писатель, пробовал. Негр лежит на боку, свернулся калачиком, как гиена или кто у них в саванне? Пиджак под голову положил, на подушку, точно беженец. За деньги, наверное, боится. Не доверяет. Жмот какой. Плохой все-таки негр, скряга. Нужны мне его динары. Приехал в гости, так веди себя прилично. Может он, конечно, не за деньги боится, а просто привык так спать, по-походному. Он, может, всю жизнь так спит в джунглях: сунет пиджак под голову, рядом бумеранг, костер в ногах. Он, может, и забыл уже, что такое цивилизация: одеяло, подушка вот эта, электричество, паровое отопление. Тому, кто живет тайно, в борьбе за свободу, тому комфорт противопоказан. Легкому на подъем комфорт не нужен. И кеды, надо сказать, на нем не от хорошей жизни. Кто же в гости в кедах ходит? Нужда заставила, безысходность. И денег в его пиджаке нет, с чего я взял? Привычка многолетняя сказалась, опыт борьбы. Бедный негр, комарадо. Спи, друг, спокойно, здесь цивилизация, ну, то есть так считают те, кто здесь живет. Тебя не тронут - зачехли копье, спрячь колчан. Спи спокойно, дружище, и пусть приснятся тебе Могадишо, Кисимайо, Джуба - источник жизни, ниспосланный богами, жаркий ветер великой пустыни, повергавший на колени твоих предков, горячий песок, пыль, белые камни, соленые слезы голодных детей. Встанет с колен твоя несчастная Родина, напьется земля, зазеленеют травы, дети перестанут плакать, станут смеяться, потому что дети должны смеяться и играть в мяч. Всем будет хорошо, и солнце принесет прохладу, а не пепел. Отдыхайте, господин негр, у нас теперь выбора нет, да и не было никогда выбора. Только Бог и собственные силы. Бог далеко, силы иссякли совсем, мало сил, оттого и Чернобыль, и Лубянка, и Хатынь, и Спас в лесах, и черт в ступе, и все на свете. Оттого, может быть, я и в поезде теперь еду, что не верю в себя, в собственные силы, в талант, в дар божий не верю и в самого Бога, а он смеется на облаках и мстит мне за это. Оттого и не уйти мне в себя, не подняться, оттого и не разбиться мне как Эзопу, что страшно и нет сил, и не было их никогда. Так-то, Бил, или как твое имя. Трус я, подлец, ничтожество, бездарь, и нет во мне ничего стоящего, а только мнительность и болезненное самолюбие, что, пожалуй, одно и то же, если посмотреть пристальнее. И денег у меня нет не оттого, что мне они безразличны, а оттого, что не умею их взять. И Юрий не сундук совсем, а как раз умный мужик, и Блока читал, я сам видел. И сильнее он меня, и умнее, и старше, и больше знает. Спасибо надо ему сказать за то, что взял меня с собой и возится теперь, как со щенком, и деньгами меня выручает. Так что, получаюсь я еще и лгун, грязью могу облить ни за что доброго человека. Вот кто я такой, партайгеноссе Джим. Так и знай меня.

Юрий шевелится внизу, приподнимается. Ну что, - говорит, - я свет выключаю, ничего? А? - говорю я, - как будто не расслышал, хотя, конечно, расслышал, а просто кривляюсь, как обычно. Я свет выключаю? - говорит Юрий и садится. Да, пожалуйста, - говорю я, и вдруг становится темно, и белая полоска света из окна быстро мигает на двери купе. Половина второго, за стеной гудеж, но ненадоедливый, приглушенный. Сильно дует из щели над головой. Я надеваю свитер, подушкой закрываю щель, успокаиваюсь. Никто, конечно, не спит, но в купе тихо, ни шороха, так что стук колес начинает сливаться в какой-то не нужный, навязчивый мотив, похожий, с позволения, на музыку Шостаковича, только быстрее. За окном ночь, тусклые полустанки, поля, леса. Я представляю себе мчащийся в темноте поезд, беззвездную ночь, ветер, капли дождя на стеклах локомотива. На душе тепло, уютно, хочется долго-долго лежать вот так и думать, и чтобы поезд никогда не приехал на вокзал, а мчался бы так же месяцы, годы, вечность. Хочется забыться, заснуть на сто лет и проснуться весной от крика птиц. Я поворачиваюсь к стене, закрываю глаза, но заснуть не получается, совершенно не хочется спать. Внизу стакан звякает о что-то металлическое -- неприятный звук. Некому стакан убрать со стола, ну народ! Вот ведь какой ленивый негр - руку не поднять. Рука, небось, не отсохнет, ведь не спит же. Да, правильно я его раскусил: плохой негр, злой человек, ленивый. Пальцем лень пошевелить. Самому же мешает стакан этот, а вот специально лежит, не спит, слушает и радуется, что другим не заснуть. В гости приехал, здравствуйте, ну, наконец-то. Давно ждали. А где же ваше копье? В камере хранения? Как же вы его втиснули в такой маленький ящик? А, складное, ну, это другое дело. А где бумеранг? В чемодане? А кеды - для конспирации? Нет, нет, просим в такси, слоны только в зоопарке. Что такое такси? Сейчас увидите. Что такое зоопарк? Ну, это долго объяснять. Это когда животные в клетках, в вольерах. Все мы, Джек, в зоопарке, если говорить честно. А честно говорить не легко. Юрий Тимофеевич, командир мой, предприниматель хренов, потому и молчит, не говорит. Да и с кем говорить? Со мной? Я не в счет, я лопух, пробка, глаз у меня мутный. Я невпопад отвечаю, я в облаках, с Маргаритой я лечу над Арбатом. Что с меня толку? Курс доллара я не знаю, отпускная цена за тонну меди в Калининграде меня не интересует, "Коммерсант" я не читаю, биржевые сводки - китайская грамота, в каталогах - ни в зуб ногой. Непрактичный я, олух, мечтами живу несбыточными, грезами, как девочка тринадцатилетняя над Д,Артаньяном. С меня спрос маленький, как с юродивого: сбегай, передай, поставь, убери, свободен. Слабенький я, заморыш, знак вопроса я без точки. Только отчего же, Юрий Тимофеевич, жалко мне вас, мне, тряпке, дыму, недоразумению. Вы - такой сильный, предприимчивый, колосс, большой человек. Вся жизнь у ваших ног, на коленях: телефон с памятью, видео, вечера с друзьями, коньяк, дождь под зонтом, планы, предприятия, размышления. Вы золотой, драгоценный, нужный, необходимый, ожидаемый. Бабичев вы, а я Кавалеров. Тройка на вас серая - цепочка в карман, плащ кожаный, а мой пиджачок в дорожной пыли. Я в комнатушке у себя строчу, а вы, в это время, с девочкой в "Прибалтийской". Я читаю, рву листы, пишу и снова рву, потому что бездарь, а вам нечего рвать. Душа спокойна, совесть чиста. Приятные сны, легкое похмелье, тридцать первая у подъезда "Волга", мокрый асфальт, реклама "Шанс", улыбки вахтеров. Что вас беспокоит, Юрий Тимофеевич? Мнительность? - вздор! Осень? - отлично! Вечер, дождь за окном, одиночество, низкое небо, завтрашний день, бессонница, ожидание, настольная лампа, память, арматура на пустыре? -- ерунда какая! Вы - машина, танк, самец, удача природы. Вы нужны, вам зеленый свет, вы локомотив, а я за вами на веревочке, самокат я на буксире. Вы спокойны, уравновешены, минимум эмоций, а я на крючке у самого себя дергаюсь, как карась глупый. Я молод, я жить хочу, я право имею жить, раз родился, а вы меня давите, топчите, разрываете вы меня на куски своей неестественной энергией и оптимизмом. Отчего же мы вместе, Юрий Тимофеевич? Отчего же не уйду я от вас, не брошу все к чертям собачьим? Отчего жалко мне вас, как ребенка глупого, как слепого щенка, как гусеницу, из которой не выйдет бабочки? Вот вопрос, Юрий Тимофеевич, и я не знаю, что сказать. Я ничего не знаю. Что, скучный я попутчик?

А утром Юрий встанет раньше меня, толкнет в бок, уже умытый, причесанный, сильный, готовый к борьбе. Я проснусь, протру глаза, брезгливая гримаса проскользнет по его лицу. Подъезжаем, скажет он, давай в темпе. Я соскочу вниз, быстро оденусь, улыбнусь негру. Проводник соберет простыни, Москва, скажет. Я взгляну в окно и увижу утро.
И отвернусь.

ноябрь 1992


Теги:





-1


Комментарии

#0 08:23  10-09-2007Кобыла    
мощно.

от зависти выступила пена и задергался левый глаз)

распечатала, положу под подушку вместе с Шизовскими опусами - авось что всосется

#1 14:01  10-09-2007Нафигатор    
Автор, просто слов нет. Это ЛИТЕРАТУРА.


Сложно осознавать для тебя написание таких текстов как этот и предыдущие - хобби, а не основное занятие?

Талант-то в землю не зарывать бы тебе, и так многое зарыто.

#2 14:10  10-09-2007Шизоff    
Нафигатор


да он в курсе.просто ленив безбрежно, хуже меня даже.

#3 14:41  10-09-2007Нафигатор    
Беда просто. Посему я давно раздел "новинки" в книжних магазинах не просматриваю даже.
#4 15:01  10-09-2007Хрюн    
Нафигатор

талантом сыт не будешь, наоборот как раз - будешь голоден, печален и одинок

#5 15:03  10-09-2007Шизоff    
Хрюн


Проснулся, заинька? Пиши садись!

#6 15:34  10-09-2007Нафигатор    
Хрюн 15:01 10-09-2007


Это жизнь, да. Счастлив и редок зарабатывающий любимым делом.

Хотя талант пригодится всегда. Глядишь и фортуна повернется не филеем, а более прогрессивной частью.

Да и, хех, может в альманах включат, раскрутишься слегка, хоть очень слегка.

#7 16:23  10-09-2007Хрюн    
Нафигатор

ну, разумеется

альманах - это здорово


Комментировать

login
password*

Еше свежачок
00:36  18-01-2018
: [11] [Графомания]
Валентину весело у Машки
Каждый вечер трескать пироги.
Молоко налито в белой чашке
И попробуй котик убеги.

Сам то он наверное не белый
И пушистый как сибирский кот,
Но рукой всё гладит загорелой
Лишь его стряпуха целый год.

Спросит,-Ты наверное устала,
Прежде чем ласкаться до утра....
Качает лодочка озябшими бортами,
Ведут нас морем, словно лошадь под уздцы.
Смеются чайки беззастенчиво над нами,
Да на погонах вертят дырки погранцы.

Их старший, с кортиком, как пёс цепной неистов,
Такому крикнуть бы: Послушай, капитан!...
09:06  15-01-2018
: [13] [Графомания]
В старом буфете за пачками с чаем,
В древнем кувшине, покрытым золой,
Ты обнаружишь, явно случайно,
Спрятанный кем-то один золотой.

В руки возьмёшь и на нём прочитаешь:
"Тот золотой ты отдай бедняку".
Надпись прочтёшь и потом зарыдаешь:
"Нет, ни за что я отдать не смогу!...
00:35  15-01-2018
: [54] [Графомания]
Сегодня Миронов испытывает уверенность в собственных силах. Потому что умеет договариваться с руководством, выбивать деньги из спонсоров и даже переваривать критику коллег по цеху научился.
Он подходит к окну, как обычно, чтобы проследить за Аллой....
10:01  10-01-2018
: [12] [Графомания]
Ищет выход маргинал из системы-матрицы
Надоело быть просто бройлерной курицей
Ампулы в кармане – наивный анальгин
От похмельных болей против ранних седин
А с книжной обложки по-доброму щурится он
АЛЕКСАНДР ШУЛЬГИН!


Ищет секса домосед, не выходя на улицу
Он на сайтах мачо-мэн, а по жизни – сутулится
Гомофоб он-лайна до икоты и слез
Любому гею на словах готов сломать нос....