Старик

Автор: Хоррор Оркестров - Как вы, блять, надоели, политологи ебучие. Настоебенили хуже совецких презервативов на потолке. Да-а-а, такое было, по молодости в общаге, как какую кто приведёт, так с утра гандоны на потолок броса-а-а-ает, а если не прилипают, то нечего такую второй раз приводить, без интереса значит еблись, так, совали.
Так я про историю и политологию вонючию. Нехер мне тут расказывать про потоки времени-евремени, не от жидов вред, они народ приличный, а то что белую не жрут, так им камасутра не дозволяет, а так люди как люди, только торгуются до усрачки, блять, но мы и не с такими дела вели. Там где наш брат с чайной ложкой пройдёт, там еврейцам-красноармейцам с лопатой загрести нечего. Да, про историю опять же. Правильно их Мойсей-то из Египта того египтучего выегиптил, нечего там им пирамиды строить и кирпичи месить, им зубы ремонтировать пора, и на скрипках играть надо было. А про шахматы и говорить нечего, молчу.
Так, это... Монгол... А Чингиз, А... Айтма.. Айтаман! Айтаман Чингиз! Точно! Только айтаман по ихнему - хан, вот его и Чингиз-ханом назвали. А дело было так. Сидел он с братвой, никого не трогали, принимали так, чтоб не накиряца, для души и разговора. А бабьё отделом от них, как сейчас за шмотки и куда кто ходил, кого и как, и сколько. И начали: а мой — то, а мой — это, а мой мне шубу соболью, а мой — серьги рыжие, а мой ебётся как россомаха - долго и по многу. А хозяйка сидела себе, сидела, ей, хозяйке выделыватся по облому было, да и не фасон. А ночером она возьми и придурью мужа достань — хочу чтоб эти овцы передо мной степь шнобелями своими курносыми подметали, а ты чтоб ханом стал, а я — ханыго... неа, ханжеей, вот, стала. Тот ничего не сказал, нахлобучил в тишине, и набок завалился сусла давить. А поутру встал-оделся, и ушёл. После, через лет десяток вернулся, мать собирай помады-тушь, тряпьё — не брать! Тебе золотое с брулиантами привезли. А она ему — мудак, де шлялся? Твоя половина тут со щели паутину замахалась снима-ать! Осерчал Чингиз-хан, рот сразу на куриную жопу смял, решил ради бабы больше ничего не завоёвывать, а больше-то завоёвывать уже и нечего было. Поздно отдуплился, батыр кислоглазый. Все вокруг уже тебе рады, в воздух стрелами стреляют.
А этот что по средним векам баб широких рисовал смачно? Рубенс! Так тот с чего рисовать-то начал. Заикался. До него очередь доходит, а он «а-а-а-а», «ба-ба-ба-ба-ба» так жалко-то мужика! А все с него прутся, и достают, что, мол, пашет он женский пол так же как говорит? С промежутками? Озлился тогда Рубенс. Пошёл в тамошний гадюшник с горя нажратся, а там уже ганжубас привезли. Дело в Амстердамии было. Он взял на пробу пару , и к малювалам знакомым, чтоб значит научитцо, если сказать не выходит. Так значит нарисовать: вот сиське - такое, а жопа — во, и глазищща - такие! А там за знакомство, потом дунули, потом опять сверху белая лягла душевно. С утра отдуплилися, а на чистом холсте — баба, да какая! Всех сразу судорогой между ног срубило — полная, белая, весёлая. Одно слово — не унисекс. Кто рисовал? Что за школа? А руки и мурло краской только у Рубенса перемазано. Спалилса. Так он картины писать начал, с бабами хорошими. А друзей-мудаков забросил.
А Гитлер ничего не принимал, и Еву свою даже под баян с балалайкой отжарить не мог. И картины у него — говном назвать, так много чести! И завоевал только тех кому похую был, те на него и внимания не обратили, некогда было. Вегетарианствовал он ещё, сука такая. Типо чтоб жить подольше. А нахуй ты такой нам всрался? Что ты завоевал-нарисовал? Или там построил? Кому от тебя жить стало лучше и красивей? Только миллионы на тот свет без очереди протиснул. Ну они там тебе поджопника дают, чтоб тебе лететь в котёл со скипидаром горячим каждый раз, и так каждый, и все по очереди.
Так вот нехуй мне тут лезть со своей историей, и остальной херомунтией впридачу, историю весёлые люди делают, которые по женскому полу выступают, и сопутствующему конешно. А остальные, жизни не любящие, только концлагерь построят, мозг в суфле будут ебать, да с трибуны и телевизора пиздопроклятого помоями нести.
Старик встал с лавки и победно покачиваясь пошёл по своим стариковским делам. Молодёжь зарабатывающая на жизнь предвыборной агитацией, внимательно посмотрела на листовки в руках со слоганом «... - исторический выбор!» потом на уходящего старика. Тот уходил, становясь всё выше и выше, вопреки законам оптики и сходящимся линиям горизонта.