Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Было дело:: - Весна

Весна

Автор: тихийфон
   [ принято к публикации 09:44  05-03-2010 | Сантехник Фаллопий | Просмотров: 389]
Посвящается всем красавицам ресурса «Литпром» и, конечно, Е.Нечаевой
 
— Батя, а расскажи какую-нибудь интересную историю – Вовка поворошил угли, подцепил палкой пропеченную картофелину и выкатил ее себе под ноги, - ну, из тех времен, когда ты еще жил на севере.
Вечерело. Отблески костра отражались в его любопытных юношеских глазах, и я, недолго поковырявшись в закоулках памяти, вспомнил давнишнюю удивительную историю, объяснения которой так и не нашел до сих пор. С удовольствием опрокинув третий стаканчик белой, я, окинул взглядом спокойное зеркало Нерли и, предвкушая прекрасный утренний клев, повел свой рассказ.
—  Эта история случилась, когда я был примерно в твоем возрасте. Жили мы тогда в Сосногорске…
— Уффф…. мне пятнадцать, пап! – обжигаясь картофельными внутренностями, сын ехидно напомнил мне, как на днях, заполняя какую-то анкету, я перепутал год его рождения.
—  Хорош! И не перебивай. Так вот, жили мы тогда в Сосногорске. В нашем подъезде, двумя этажами ниже, жила очень красивая женщина по имени Наташа. Каждый вечер она выходила во двор, пошатываясь от неизбежного норд-веста и сумеречных ревербераций одинокого безумия, садилась на обшарпанную, изрезанную ножами комсомольцев скамью под навесом и закуривала болгарский «Inter». Всегда одна. Летом — в зеленом сарафане с большими желтыми пуговицами. Осенью — в расклешенном плаще и с ярким оранжевым зонтом. Зимой ее тело согревала фиолетовая шкура неведомого науке зверя, в самые морозные дни из-под капюшона тлел рубиновый уголек сигареты, и ее неподвижная фигура становилась похожей на монумент “Приговор инквизиции”. Вот что странно, я никогда не видел ее весной. Иногда к ней подсаживались мужчины.
Первый был капитаном дальнего плавания. Ростом не ниже двух метров, с огромными клешнями, доставшимися ему в наследство от отца, камчатского китобоя. Он дымил грубой вишневой трубкой, набитой пересохшим голландским табаком, а его просоленные ресницы каждую минуту семафорили команду “Полундра! Свистать всех наверх”. Раз в месяц, после аванса, он уходил в кругосветку, но уже на следующие сутки, ровно к двенадцати склянкам, буксиры в серых кителях возвращали его в порт приписки. Однажды он не вернулся из рейса на Мадагаскар. В восемьдесят пятом, промозглой февральской ночью, его нашли на мурманских верфях. Блатная финка поставила на якорь могучее сердце. А старший сын Натальи, Андрей, носил растянутый вылинявший тельник, матерился, как бывалый докер, и любой из нас пошел бы с ним в разведку, — я потянулся на расстеленном спальнике, закурил и плеснул в мельхиоровый стакан еще пятьдесят капель. — Тссс…- мне показалось, что зазвенел колокольчик одной из донок, поставленных на ночь.
—  Да ладно тебе!- мой потомок скользнул лучом фонаря в сторону расставленных снастей, — Никуда они не денутся, продолжай!
— Ну так вот… Второй был летчиком-испытателем. Всегда выбрит до синевы и слегка поддат, среднего роста и чуть сутулый. Во дворе его звали «Семь сорок» и по нему сверяли часы. Ежедневно, ровно в семь сорок, на сверхзвуковом форсаже он стремительно уходил в утренние горизонты, и ровно же в семь сорок вечера возвращался. Он часто становился объектом всеобщих насмешек за свою излишнюю щепетильность в вопросах чести при “забивании козла”. В его дипломате, рядом с секретными чертежами петли Нестерова всегда лежал фунфырик “Кизлярского” и початая плитка “Аленки”. Страсть к небу он компенсировал конструированием дюралевых крыльев на чердаке нашего девятиэтажного дома. Двенадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года «Семь сорок» проверил люфт на закрылках, поймал попутный ветер и прямо с крыши ушел в свой последний “штопор”. Витька, второй Наташин сын, уже к четырем годам числился хитрым дьяволенком и впоследствии весь наш класс списывал у него геометрию.
Потом был музыкант, лет на десять моложе ее самой. Музыкант мечтал о Париже и хотел не так уж и много: утопить в этиловом эквиваленте Пер-Лашез и спеть несколько своих песен останкам Джима Морисcона. Рваные джинсы, бисер и кожа шли в разрез с генеральной линией партии и на его бесконечные письма с просьбой выдать шенген, он получал неизменно вежливое “Отказать”. В начале восемьдесят девятого его терпение лопнуло, как лапались изможденные струны на потертой “Кремоне”, он шарахнул дверью ОВИРа, зачем-то крикнул “Совок!” и попытался пересечь границу автостопом. Говорят, долгое время лучшей в его репертуаре композицией был круговский “Магадан”, а потом туберкулез и наваристая баланда доделали свое, такое нужное для страны, дело. Младший ребенок в семье оказался прелестной девочкой, которую нарекли Светланой.
— Пап, а что такое «забивание козла» и кто этот Моринсон? – Вовка, увлеченный моим рассказом, подогнул колени к подбородку, обхватил ноги руками и превратился в концентрированное внимание.
Я внедрил четвертый стопарь, закусив его кольцом недавно снятой с углей и еще не остывшей, копченой, с чесночком, колбасы.
— Не Моринсон, а Мориссон, Джим. Был такой рок-идол в прошлом веке. Дома где-то пластинка валяется, дам тебе послушать, если хочешь. А «забивание козла» — это домино, игра настольная такая.
— Угу, понятно. Давай дальше.
— Как-то раз, уже на исходе затянувшейся зимы, я возвращался из школы. Изрядно продрогнув, я заскочил в подъезд и, минуя не работающий уже неделю лифт, через две ступеньки, помчался на девятый этаж, домой. Между шестым и седьмым этажами я остановился слегка перевести дух и присел на подоконник… Подбрось-ка дровишек…
Вован не хотя поднялся, включил фонарик и поплелся в темноту, к тому месту, где мы еще засветло напилили березового сушняка. Я же тем временем достал из затухающих углей парочку последних кремированных клубней, выложил их на газетку, рядом с колбасой, хлебом и овощами, и начислил себе пятую, сразу, пака не видит малой, граммов на сто пятьдесят.
Фигура сына, долговязая и худая, маячила на фоне освещенного полной луной чистейшего июльского неба, останки догорающего заката вплавляли в стремительно чернеющий небосвод оранжево-багровые оттенки. Пятая провалилась в желудок и растеклась в потрохах блаженным огнем. Закинув следом пухлую румяную помидорку, я без особого труда оседлал «приход» и снова закурил.
Затрещали, порождая выпуклые клубы сизого дыма и постреливая брызгами искр, сухие чурки. Тепло ожившего костра добавило бархатной истомы, и уже серьезно захмелев, я спросил усевшегося напротив Вовчангу:
— Дык, на чем я там?...
— Ты присел на подоконник…
— Подоконник?...
— Ну, ты рассказывал, что бежал домой, на девятый этаж, запыхался и присел на подоконник…
— А, ну да! Ага…Подоконник…В гулкой тишине подъезда явно прослушивался какой то шум, как будто кто стучится коготками по тонкому стеклу. Звуки раздавались из левой секции седьмого этажа. Я поднялся еще на один пролет вверх и увидел, как некрупная, глубокого синего цвета птица, отдаленно похожая на жаворонка, бесшумно молотит крыльями воздух и пытается открыть стеклянную дверь, ведущую в тамбур. Мое появление не произвело на пернатого ровным счетом никакого эффекта. Я осторожно приоткрыл незапертую дверь, и, пропустив настырного летуна, вошел следом. Птица радостно клекотнула, сделала оборот вокруг тамбурной лампочки и скрылась, протиснув веретено своего тела в небольшое круглое отверстие, выполнявшее роль простейшего глазка в одной из квартирных дверей.
Это была Натальина квартира, из которой слышались шорохи крыльев и гвалт немалого количества клювов. Раздираемый противоречивыми чувствами, я нажал кнопку дверного звонка и навострил уши, ожидая опознать шарканье тапок кого-нибудь из млекопитающих обитателей пенатов.
Недолгая трель сигнального устройства утонула в царившей за дверью суматохе птичьего базара, гвалт не утих, а даже наоборот усилился. Ни звука шагов, ни вопроса «Кто там?» я так и не дождался. Через какое то время мое любопытство одержало победу над мелкобуржуазным приличием и я дернул вниз ручку загадочной двери, тут же бесшумно открывшейся и пропустившей меня внутрь… А ну ка… Пледом укройся…
Вовка остался сидеть окаменевшим истуканом и не сводил глаз с полыхающего костра. Я подкинул в огонь пару полешек, и, плеснув еще немного в стакан, махом проглотил напиток, и, не закусывая, продолжил.
-Как только я вошел в квартиру, дверь за мной так же бесшумно затворилась. В коридоре было темно и пахло влажным, как после хорошего ливня, прелым черноземом. «Есть кто дома?»- отчего-то почти полушепотом спросил я. Тут же, прямо надо мной, начал сочиться яркий солнечный свет, я зажмурил глаза и лишь когда открыл их, осознал, что нахожусь не в обычной двухкомнатной конуре, на седьмом этаже обшарпанной девятиэтажки, а стою я посреди бескрайнего пролеска и пронзительное синее небо разливается над моей головой. Брели куда-то, повинуясь легкому ветру, кучевые облака, и свежая изумрудная, только что народившаяся листва приветствовала меня своим шелестом. В низинах еще лежал серый крупнозернистый снег, но макушки полян, более всего прогретые солнцем, уже пустили на волю первые побеги мать-и-мачехи.
Так простоял я около двадцати минут, щурясь на солнце, вдыхая теплый свежий ветер и разглядывая окрестности. Помню, в те минуты, меня посетило странное ощущение потери времени, в турбулентном потоке которого секунда казалась минутой, но и год имел шансы пронестись за час. Из оцепенения я вышел, лишь, когда до меня донесся чей-то смех. Тут же, среди редких молодых берез я разглядел неровную тонкую тропку, петлями убегающую в направлении этого мелодичного звука. Не раздумывая, я зашагал по тропе, которая вскорости привела меня на берег реки, кстати, очень похожей на эту Нерль… Ээээй! Ты уснул что ли?
         Вовчик нарушил свое статичное состояние, потянулся, и ответил, при этом сладко зевнув:
-Да нет, пап, продолжай, конечно…
-На берегу я увидел занятную картину, и, спрятавшись за куцым кустом смородины, стал наблюдать. Услышанный мной смех принадлежал скорее всего Витьке, моему однокласснику, которого в тот день не было в школе по причине уже недельной болезни. Здесь же он выглядел совершенно здоровым, равно как и все остальные члены его семейства.
Все четверо, и Наталья, и Андрей, и Витька и Светка, державшая в руках зажженный факел, были одеты в длинные белоснежные рубахи. На берегу покачивался на волнах несильного течения по виду надежный плот, огруженный в своем центре вязанкой хвороста.
Наташа, сбросив с плеч рубаху, шагнула в воду. Я впервые столь близко видел обнаженную женщину, и поверь, я бы дорого отдал, что бы увидеть такое еще раз. Эх, отчего я не вырос Роденом? Если тебе повезет и ты станешь свидетелем подобной красоты, ты поймешь о чем я говорю. Словно высеченная из розового мрамора рукой великого мастера фигура Наташи была совершенна в своей гармонии линий, изгибов, ложбинок и возвышенностей. Огромные зеленые глаза и копна густых каштановых волос — тогда я впервые, по настоящему, захотел стать мужчиной. Ты же понимаешь, о чем я. Стоя на плоту, она тихим ласковым голосом говорила что-то своим детям на странном, наверное, древнеславянском, языке. Я не понимал смысла, улавливая лишь обрывки фраз. Впрочем, несколько слов, вроде «ярила» и «сретения», я все же разобрал. Последняя ее фраза, сказанная на обычном русском, была адресована дочери: «Теперь пришло твое время, милая!»
Закончив, она улыбнулась светло и просто, и Андрей с Виктором оттолкнули архаичное плавсредство от берега, а Света бросила на борт горящий факел. Плот, подхваченный течением, мгновенно занялся огнем, и Наташа, все с той же безмятежной улыбкой стала удаляться от берега. Огромным живым кольцом над ней кружили тысячи жавронков и ласточек. 
Именно в тот момент в природе стали происходить невообразимые метаморфозы. Вода в реке начала прибывать с невероятной скоростью, небо нахмурилось и пролилось на землю водопадом, на деревьях и кустах, как в «ускоренном» учебном фильме по ботанике, полезли побеги и листья, земля покрылась плотным ковром травы, а потом грянул гром, поток наводнения накрыл меня с головой и я потерял сознание.
Очнулся я все на том же подоконнике, сухой и невредимый, и, просидев в ступоре какое-то время, поплелся домой. Помню, бабушка твоя, отлично знающая расписание уроков, спросила еще: «Ты чего так рано, бегом бежал?», а ведь мне казалось, что прошло несколько часов.
Вечером, как ни в чем не бывало, Андрей и Витька играли с остальными дворовыми пацанами в хоккей, а я так и не решился доставать их хоть какими-то расспросами.
Наталью я больше никогда не видел.
Светка после того дня совершенно изменилась. Походка, голос, взгляд —  все в ней говорило о том, что, не смотря на юный еще возраст красавицы, ты видишь перед собой настоящую зрелую женщину. И что странно, ее я тоже больше никогда не видел весной… Ну а через пару лет мы уехали. Вот такая вот, сынок, история.
Вовка ничего не ответил. Он спал.


Теги:





0


Комментарии

#0 17:15  05-03-2010Рыбий Глаз    
Хорошо то как
#1 19:28  05-03-2010дервиш махмуд    
порадовал.
#2 21:20  05-03-2010Пyля    
Прекрасно.
#3 00:34  06-03-2010Файк    
Колбасы поесть с чесноком, что ле.
#4 02:29  06-03-2010Зипун    
хорошо
но как напился
чутка накосорезил с мрамором
#5 12:31  06-03-2010Мистер Блэк    
Хор, тихий.
#6 13:48  06-03-2010Чёрный Куб.    
нафиг так много, фон. ладно, верю предыдущим комментаторам. молодец, пиши ещё.
#7 11:33  07-03-2010тихийфон    
Спасибо осилившим, всем, кроме ЧК.
Уважаемый Черный Куб, мой пиздаболистый дружище, мне твои причмокивания, а тем паче рекомендации, фиолетовы абсолютно. Давай ты не будешь гундосить под моими текстами, а я, в свою очередь, не буду обращать внимания на твои попытки высовывания носа из хуеты. Такое джентльменское соглашение приемлемо?
Если же ты, уважаемый монохромный товарищ, действительно хочешь доставить мне удовольствие, то сделай так:
Фаза А. Прогнись назад в пояснице и забей свою коническую голову промеж булок (в форме твоего черепа я не сомневаюсь). Затем сгруппируйся и прими очертания кубической заготовки.
Фаза Б. Попроси подвижников (тебе будет трудно, но ты справишься) перекантовать твое тело до ближайшего ДРСУ. (именно перекантовать — так ты окончательно станешь Кубом). Там пусть они разогреют до кипения баррель битума и положат исходную заготовку (тебя) в полученный раствор. Через пятнадцать минут ты действительно станешь Черным Кубом, Загадочным и Молчаливым, и, возможно, коллективный Разум Литпрома запомнит тебя правильным и ровным поцаном, а уж Алкей точно встретит как родного.
#8 11:36  07-03-2010Чёрный Куб.    
нехороший ты человек, фон. злой как собака.
#9 11:39  07-03-2010тихийфон    
я не человек. но я добрый.
#10 01:20  08-03-2010Мышь.Летучая.    
хорошо… эх, весны-то как хочется!

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
08:07  05-12-2016
: [91] [Было дело]
Где-то над нами всеми
Ржут прекрасные лошади.
В гривы вплетая сено,
Клевер взметая порошей.

Там, где на каждой ветке
В оптике лунной росы
Видно, как в строгой размете
Тикают наши часы.

Там, где озера краше
Там, где нет края небес....
11:14  29-11-2016
: [27] [Было дело]
Был со мной такой случай.. в аптекоуправлении, где я работал старшим фармацевтом-инспектором, нам выдавали металлические печати, которыми мы опломбировали аптеку, когда заканчивали рабочий день.. печатку по пьянке я терял часто, отсутствие у меня которой грозило мне увольнением....
18:50  27-11-2016
: [17] [Было дело]
С мертвыми уже ни о чем не поговоришь...
Когда "черные вороны" начали забрасывать стылыми комьями земли могилу, сочувствующие, словно грибники, разбрелись по новому кладбищу. Еще бы, пятое кладбище для двадцатитысячного городишки- это совсем не мало....
Так, с кондачка, и по старой гиббонской традиции прямо в приемник.

Сейчас многие рассуждают о повсеместной потере дуъовности, особенно среди молодежи. Будто бы была она у них, у многих. Так рассуждают велиречиво. Даже сам патриарх Кирилл...

Я вот тоже захотел....
Я как обычно взял вина к обеду,
решил отпить глоток за гаражами,
а похмеляющийся рядом горожанин,
неторопливую завёл со мной беседу.

Мой собеседник был совсем не глуп,
ведь за его плечами "восьмилетка."
Он разбирался в винных этикетках,
имел "Cartier" и из металла зуб....