Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Палата №6:: - Смерть проясняется...

Смерть проясняется...

Автор: Платон Сумрaq
   [ принято к публикации 19:48  02-09-2010 | я бля | Просмотров: 380]
Можно ли привыкнуть к тому, во что нельзя поверить?
Я не знаю.
Я даже думать об этом не хочу.
При жизни — я почти ничего не взял от жизни.
После смерти – я готов взять от смерти все.
Никаких сомнений.
Пару минут назад я считал себя абсолютного оторванным от физического взаимодействия с миром живых. Амур — предложил поверить в обратное.
Я и поверил.
Шлюха – тоже.
Как это все устроено, — пусть гадают авторы готических романов.
Я и шлюха – просто взяли слова Амура на вооружение, и, буквально, почувствовали себя – заново родившимися призраками.
Оказывается, — призраки могут в точности делать все то, что знают о них живые. То есть – ровно все то, что эти самые живые и делают при своей коротенькой, лишенной вразумительных, божественных инструкций, жизни.
И не забудьте про переселение душ.
Это когда призрак по каким-либо соображениям вторгается в тело еще вполне жизнеспособного человека, — и творит с ним, бог весть что.

— Я вижу Миру… — вразумляю я себя, стоя на пороге детской комнаты.

Перед тем, как попасть в нее, я предвзято исследовал квартиру своей любимой женщины. Вернее, — квартиру ее муженька. Справедливости ради, — обустроена она безвкуснее обители моей отзывчивой спутницы.

— И я вижу Миру, — вторит мне шлюха. – Я представляла… Зачем ей… такие стихи?
— Убедилась? – рявкнул крошка Амур. – А ну, брысь отсюда! Пусть тут поэт помстит, как следует. Нам ему под ногами мешаться нынче не с руки. Мне пора на работу. А тебе… Сама придумаешь куда. Зря, что ли, я вам ваши неограниченные призрачные возможности раскрыл? Делай с ними что-нибудь…
— И на Степочку глянуть можно? – захлопал в ладоши оживившийся призрак шлюхи.
— Святая шлюха! – и прыжком поправив набитый стрелами колчан, чем-то разгневанный Амур покинул квартиру Миры.
Шлюха – за ним.
— Стой! – обернулся к ней Амур, уже вызвавший лифт. – Прихвати майонез. Если есть, — оливковый.

Дверь – захлопнулась! Мои попутчики ушли.
Прямо сквозь меня в коридор вымахнула встревоженная Мира.

Что, подружка, страшно?
Небось, не веришь в «буйство духов»?
А что тогда произошло?
Кто хлопнул входной дверью?
Держись у меня.
Я вернулся, любимая!
Больше никаких СМС.
Больше никаких стихов.
Отныне – буду только я.
Я – сам.
Всемогущий.
Безжалостный.
Отвергнутый.
Нелюбимый.
Мертвый.
Влюбленный…

Скоро вернется со службы твой муженек. Ужин на плите. Я не чую его запаха. Но, бесспорно, он отменный. Мира, ты апокалипсически вкусно готовишь. Даже лучше, чем моя мама.
Жаль. Ты готовишь — не мне.
Сейчас — я с превеликой усладой отведал бы твое неподражаемое «заливное» из кролика. Или вареники с киви.
А еще: я съел бы сейчас маминых фаршированных болгарских перцев. Огромных. Жирных. Острых.
Острых, — как мое желание заставить эту обрюзгшую тварь пожалеть, что бросила настоящего поэта — ради своих бессмысленных материнских забав и пресыщенной супружеской жизни с преуспевающим владельцем туристического агентства…

Обрюзгшая тварь?
Я, правда, сказал «обрюзгшая тварь»?!
Мира…
Зачем я здесь?
Зачем я смотрю на тебя? Ты уже оправилась от испуга, причиной которого стал непонятный шум в коридоре. Но ты не суеверна. Ты почти уже забыла о нем. Ты идешь на кухню. Хорошо, что не в детскую. Я не желаю видеть твоего ребенка.
Мира, любимая моя Мира… Я не буду устраивать в твоей дурацкой квартире призрачный погром. Квартира – не виновата. Виновата — ты, Мира…
Я разгромлю твою жизнь.

Эта мысль едва родилась во мне. Но, коли так, — она уже не умрет. Никакие мысли не могут умереть в сознании уже умершего человека. Согласен, невозможно мстить любимым людям – пока любовь к ним – необъяснима и беспричинна. Пока она – просто – есть. Пока она – неотступна, незабываема и непреодолима.
Мира, моя любимая Мира. Ты не читала Петрарку. А, между прочим, – он писал, что свою любовь истолковать умеет лишь тот, кто слабо любит.
Почему-то я ему верю…
Именно этим я и занимаюсь все свое последнее, призрачное время. Я – пытаюсь – истолковать – свою любовь.
И ты знаешь? Кажется, у меня начинает получаться…
С ума сойти! Мира! В конце концов, люблю ли я тебя? Или я всегда любил – твою умопомрачительную нелюбовь ко мне?!

Мира, как неуклюже ты передвигаешься по кухне. Волосы твои великолепно уложены. Эфирный шелк мятого халата скрупулезно копирует затейливый узор «апельсиновой кожи» на твоей обвисшей заднице. А грудь?.. Я никогда ее не трогал, Мира. Я никогда ее не видел. Сейчас я мог бы играючи распустить цветистый поясок, которым ты столь кокетливо подвязала свои выдающиеся молочные железы, — и сквозь твой первозданный страх – разглядеть и облапать тебя — всю…

Не бойся Мира. Высокая, курносенькая, кареглазая Мира. Накрывай спокойно на стол. Присядь на табуретку передохнуть, пока не проснулось твое блядское чадо. И жди, жди, жди своего урода. Может, что новенького принесет. Может, еще пачку денег. Может, бесплатную путевку на Бали.
Чу, прозвенит звонок. Ты понесешься открывать. Объятья, словечки ласковые, ритуальный мужнин поцелуйчик — в твои пухлые, по-рубенсовси очерченные губешки, Мира…
Ну что ты сиднем сидишь, дура чертова?
Думаешь, понравиться ли твоему Коленьке ужин?
Лучше обо мне подумай. Обо мне!
Вспомни – меня!
Достань из тайника мои стихи. Перечитай…
Что, решила котлетку продегустировать? Не суховата ли?!
Похоже, шлюха была права. Зачем тебе такие стихи?
Наконец-то, они кончились…

Не бойся, Мира. Не смотря ни на что, — я поэт. И если я себя не обманываю, — в твоем любовном концлагере – негде выплеснуться моей поэтической мести.

Невыносимо каждодневное общение с простыми людьми для того, кто знает иные миры.

Мира, моя любимая Мира. Ты не читала Петрарку. А, между прочим, — он писал, что можно и прекрасное любить постыдно.
Ты ведь – всегда – была — прекрасна. Правда?
Потому что меня никогда не занимала твоя внешность. Я никогда не мог припомнить ее так, — чтобы ты — как живая — встала у меня перед глазами. И любить тебя — «постыдно» — я тоже никогда мог.
Какая постыдная непоследовательность.
Когда-то я написал своей Мире:
«А ничего у нас не кончилось, раз ничего не началось…»
Через минуту пришел ответ:
«Ну и когда хочешь начать?!»

И я ухожу.
А мог бы дождаться твоего Коленьку. Влезть в его тщедушное, холеное тельце. В его недалекий мозг. И устроить такое!
К примеру, могло произойти следующее…
Вбегает твой Коля в детскую. Хватает за родную ножку свое убогое дитя — и бегом с ним на балкон. Там залихватски крутит ребеночка над своей кучерявонагеленной головой и… — как запустит его в сторону дома напротив…
Хотя…
Это можно было бы сделать после. После его измены. Ты ж, Мира, измен, помниться, не прощаешь.
Что бы ты почувствовала, когда, возвратившись с дитятей с ежевечерней прогулки, — вдруг обнаружила бы своего муженька беснующимся между мускулистых ляжек твоей лучшей подруги Гали?
Тогда и невинного младенчика можно было бы пощадить. Тогда бы он мне и целехоньким сгодился. Коленьке – развод. А я – в малютку твою — со всем уважением — вселяюсь…

— Пошли, рыцарь мертвого образа. Брюс ждет, — и вот уже Амур вытаскивает меня на улицу.
Дорога дальняя.
Усадьба Глинки.
Мира снова вышла сухой из воды.
Я же, — будто вышел — из любви — к Мире.
Этого не может быть…
Но ведь и призраков – не бывает.
Нет.
Мне такой катарсис не по плечу.
И потом. Кого ж тогда я люблю – вместо Миры?

— Скоро постигнешь, — влезает в мои мысли Амур.
— Куда ты дел шлюху? – обижается призрак.
— Скоро постигнешь, — и Амур с азартным хохотком жмет на тормоза.
Оказывается, языческий божок любви – знатный шоферюга. И угонщик – тоже.
Оказывается, меня – действительно — хочет видеть бессмертный Брюс.
Удивите меня края загробные!
Удивите сильнее!
Заденьте мертвеца за живое!

Амур сказал, скоро постигну…
Ему ли не знать, — что мною все давно постигнуто. В смысле моей ошибочной любви. Пресловутая стрела Амура, пронзившая меня в пьяном угаре моей бесшабашной жизни, предназначалась – не Мире.
Жаль, смертельно жаль в этом признаваться.
Зато мне ничуть не жаль признаться в том, — что на месте Миры – всегда была та, — о которой я меньше всего думал, — как о своей единственной и неповторимой возлюбленной.

Лиливанна.
Лилия Ивановна Блюменбаум.
Она.
Она.
Она.
И никакой интриги.
Не вышло.
А сколько я тут лицемерных словесных слез пролил по Мире.
Позер.
Самолюбователь…
Ох, сколько бы я еще мог подобрать для себя разнобранных словечек. Да только это все — суть продолжение одного и того же.
Развел, понимаете ли, неогерманский романтизм в лубочном варианте среднерусской полосы.

Истолковывать свою любовь. Что может быть безобразней, опасней, бесчеловечней?
Даже мертвецу, вроде меня, — это стоило абсолютно зря прожитой жизни.
И пускай – я – поэт. Даже меня – уже ничего не извиняет.
Разумеется, — я – не – люблю – Лиливанну.
У меня – всего-то – нет – выбора.
Если дело касается любви, — выбора – нет – ни у кого.
Ни у живых.
Ни у мертвых.
Хотя я считаю, что лично мне – повезло. Сравнительно с остальными землянами. Я встретил Амура.
Как разобраться в хитросплетениях любви – без помощи ее крылатого бога, — не представляю даже я. Поэт. Поэт, который, как и стаи его предшественников, только то и умеет делать, что воспевать самый бешенный грех среди земных тварей.

Но людям нравится читать книжки про любовь.
Уже прочитанные – быстро и неотвратимо надоедают.
Им – жизненно – необходимы — новые. Которых и в помине не бывает. Какая людям разница, что все, кто пишет про любовь, — повторяются, как бухие проповедники? А степень авторского таланта – назойливый атавизм.
Читающим людям — мало лаконичных, но исчерпывающих афоризмов типа: «сердцу не прикажешь», «любовь зла» и т.д.
Вот и приходиться бедным поэтам — на потребу алчущей несуществующих знаний толпы – эякулировать прописными истинами. Да и писателям не легче.
Пожалуй, тяжелей.
В прозе – за глицериновой рифмой не спрячешься.

Взять хоть меня.
Писал себе стихи. С детства. Про любовь. Неплохие. Этим, собственно, и жил.
А, как умер, решил позабавиться с прозой.
Так сказать, увенчать свой тихий уход – громким Р.S. В рамках звонкого и короткого романа.
И ни черта у меня не вышло.
Брожу теперь по усадьбе бессмертного чародея.
Бывал я в ней и раньше. С Макаром Вильденрейтором. Правда, с ним я был музее-усадьбе, — где едва ли многое сохранилось со времен Брюса.
Сейчас же, как уточнил мне пытливый Амур, усадьба сия выглядит точь в точь, как в последний день колдуна Петра Великого.

…Дом некроманта медлительно кутался в зябкие, будто изъеденные молью, апрельские сумерки. Все огни погашены. Все двери и окна — распахнуты. Даже парадные ворота сегодня не заперты. Те, что на въезде в усадьбу. Те, что давно забыты. И богом, и гостями…

Мне – призраку безымянного поэта – выпала честь разгадать крайнюю загадку своей судьбы.
Любовь к Мире – промах.
Любовь к Лиливанне – предначертание.
Приход сюда – преддверие мучительный тайны моего бытия. И небытия – тоже.
Удивите меня края загробные!
Удивите сильнее!
Заденьте мертвеца за живое!

— Так, — отрезал Амур. – Опоздали. Яков Вилимович удалился по неотложным делам.

Спрашивать?
Не стану.

Но крошка Амур, — любопытной мухой облетевший весь дом некроманта, и минуту назад вновь вернувшийся к своему подшефному призраку, — явно был не прочь пролить чуть-чуть правдоносного света в этой насквозь темной ситуации.
— Умница, — начал он с подозрительных похвал. – Ты отнял у меня уйму времени. Так давно знать, что я подстрелил тебя для Лилии и даже не думать об этом! Какое небожественное коварство…
— Страшно… Страшно об этом думать, — признался я.
— Страшно?! – изумился Амур. И тщась умастить свою машистую всхолмленную попку на литую, чугунную скамейку, он едва не уселся на розовый куст.
— Страшно. Страшно знать, что браки и вправду совершаются на небесах.
— Страшно, — это когда не можешь по своей воле выбрать размер собственного члена… – выстрадано произнес Амур. – И послушай… Мне пора. Слетаю, колчан наполню. Ты как? Останешься? Или по своим надобностям?.. А то смотри, родителей повидай. Пегас тебя в лет домчит…
— А Брюс?
— Брюс? – взмывая над скамейкой, Амур снова едва не поцарапался о розовые шипы. – Брюс… Я сейчас к Гефесту… Потом загляну к дяде Гермесу. Бьюсь об заклад, — Яков Вилимович у него. Лясы свои магические точат. Но боюсь… Яков Вилимович соизволит лично представиться тебе только на твоей свадьбе.

Удивили меня края загробные!
Удивили сильно!
Задели мертвеца за живое!

Спрашивать?
Не стану.

— И не спрашивай, — усмехнулся шельмоватый языческий божок. – Моя задача выполнена. К своему счастью ты вовремя постиг, ради кого я потратил на тебя одну из своих бесценных стрел. Хотя если честно… В качестве редчайшего в моей практике исключения, — я действовал не на свой страх и риск. Меня попросили…
— Брюс… — бывает, что и призракам становится не по себе.
Каторжная цепь именных ассоциаций немедля сковывает меня — негасимым посмертным озарением.
Брюс и Лиливанна. Лилия Ивановна Блюменбаум. Лилия. Любимый цветок жены и дочерей Брюса…
Блюменбаум. Цветочное дерево.
Цветочное…

В обморок хочу.
Вспотеть хотя бы…

— Знаешь, — присвистнул Амур, — наводя о тебе справки, я был уверен, что Лилия с Яковом Вилимовичем в тебе непростительно ошибаются.
— Тогда я лучше останусь.
— Как скажешь. Тебе не помешает побыть наедине. Лилия скоро будет. Бедная девочка. Она так волнуется. Пусть и цветочная, но все же – женщина. Ты уж береги ее. Не обижай. Как никак – любимое дитя Брюсовой магии. А Яков Вилимович… Его даже у нас на Олимпе кое-кто побаивается.
— И ты?
— И я, — совсем по-детски кивнул нахохлившийся крошка Амур, и мечтательно добавил: — А уж мать… Пока Яков Вилимович не обессмертился, — мне никакого спасу от нее не было…
— Ну, пока?
— До свадьбы.
— Когда кстати?
— Кстати, что тебе подарить?
— Подстрели Макара, — попросил я, не задумываясь. – Чтоб так влюбился! Чтоб хлеще, чем я в Миру. И чтоб обязательно в сучку. В стерву. В блядь. В мразь феноменальную.
— Злой ты… А свадьба… Посоветуюсь с Лилией. С Яковом Вилимовичем… Думаю, дня через три.
— Ого…
И планы призрака тотчас меняются.
— Тогда я лучше у себя дома пережду.
— Как скажешь.
— Погоди, — вспомнил я. – Зачем ты все-таки болтался возле моего дома, когда я умер.
— А… Хотел… Ну, хотел, чтобы ты понял. Не для Миры ты. Не-для-Миры… Короче, мне надо было от тебя от живого – то же, что и от мертвого.
— Моя смерть случайна?
— Проще считать, что да. Разве тебе мало знать про предопределенность любви?
— Сойдет, — непонятно с чем примирился призрак. – Поехали.

Я снова дома. И хотя я по-прежнему призрак, — я снова могу входить в физический контакт с окружающими меня вещами.
Я включаю компьютер. Вхожу в Интернет. Нахожу на моем любимом литературном портале непризнанных авторов текст весьма полезной для меня — в нынешних обстоятельствах – монографии Платона Сумрака «Яков Брюс. На службе царю и дьяволу».
Когда-то я прочел ее по совету Макара Вильденрейтера. Теперь стоит вернуться к этому тексту по иным причинам.
По иным…

Нет.
Я передумал.

Позже.

Пока — мне надо свыкнуться с мыслями о Лиливанне.
А еще — мне константно мерещится, что за мной кто-то наблюдает. С первой минуты моего фантастического перерождения. Мой призрачный рассудок — мне не по душе. Голова кружится. Мысли в ней — неповоротливы. Они путаются, спотыкаются, затаптывают друг друга.
И сегодня я знаю, кто он – мой таинственный наблюдатель…

Но тут же — мои готические страхи сменяются какой-то тупой, бессмысленной мальчиковой гордостью.
«Цветочная женщина» Брюса – предпочла меня.
Безвольного, бесстрастного, безымянного поэта.
По легенде, когда Брюс представил «цветочную женщину» императору, — тот сиюминутно влюбился в нее и пожелал забрать себе. И тогда Брюс, спасая честь своей обожаемой наперсницы, — вытащил из ее волос заговоренную булавку, сдерживающую ее тяжеловесную прическу, — и она в миг осыпалась на каменный пол Сухаревой башни благоухающей охапкой свежайших белоснежных лилий.
Столь чудотворно лишившись новенькой пастельной игрушки, — император пришел в бешенство. Но, как всегда – когда дело касалось его незаменимого чернокнижника, — бешенство императора вышло недолгим.
А Брюс, отделавшись от назойливого венценосного сластолюбца, вновь обратил благоухающую охапку свежайших белоснежных лилий в вечно прекрасную «цветочную женщину»…

Чтобы на это сказал мой закадычный голубой дружок Денис?
Мой единственный прижизненный друг…
Почему я выкинул его из головы?

Лиливанна.
Лилия.
Моя Лилия.
Я не люблю ее.
И это пройдет.
У меня нет выбора.
И я не ропщу.
У меня впереди – вся смерть.
Я еще такие коленца выкину.
Хоть и не стал подонком…
Хоть и не оставил различимый след в искусстве…

Да. Бывало, мы чудесно спали с ней в одной постели. Целый год. Пока я не встретил Миру. Потом мы постоянно скандалили. Ссорились. Мирились. Из-за Миры. Из-за пленительной ревности Лиливанны. Однажды я даже выплеснул ей в лицо бокал дорогущего красного вина, — когда она особенно бесстыдно, и, похоже, провидчески, облила грязью мою дражайшую музу.

И, тем не менее… Она… Лиливанна. Она — неизменно была где-то рядом.
Мы не виделись годами…
И, тем не менее… Она… Лиливанна. Она — неизменно была где-то рядом.

И вот на днях – Лиливанна станет моей женой.
Осмыслить это – мне не под силу.
Не принять это – мне не с руки.
Я мертвец.
Лиливанна – вообще никогда не была живой.
Для нас обоих нет ничего неосуществимого.
И несуществующего – тоже.

Вспомним мою знакомую шлюху.
По дороге сюда — Амур рассказал мне крайне поучительную историю.
Оказывается, наша милая шлюха, — вернее, ее призрак, — наперекор мне, не сумевшему тотально поквитаться с Мирой, — сполна разочлась со Степой.
Проникнув к нему в квартиру, она сходу вселилась в тело его фригидной женушки, — и, дословно, затрахала Степу до смерти.
Теперь они вместе.
Оба — мертвы.
И, наверняка, счастливы.
Чтобы удостовериться, — я хочу пригласить их на свою свадьбу.
Я бы пригласил и Миру. Но на моей свадьбе нет места живым.
Может быть потом. Если когда-нибудь, вслед за храмом Христа Спасителя, — в Москве восстановят и Сухареву Башню. Вот тогда – Мира сможет захаживать ко мне в гости, сколько ее душе угодно. Точнее – моей. Уж я смогу позаботиться, чтобы она – это – ощутила. Лиливанна, конечно, будет люто ревновать. Свирепствовать. Беситься. Стервенеть, — раззадоривая мое плодовитое и почти уже тщеславное вдохновение. Но ничего. Переживет. Она у меня – цветочная.
Осмыслить это – мне не под силу.
Не принять это – мне не с руки.
Я — мертвец.
Лиливанна – вообще никогда не была живой.
Для нас обоих нет ничего неосуществимого.
И несуществующего – тоже.

Зря старались большевички, по кирпичику разбирая Сухареву башню.
Коли я избрал ее резиденцией для своей невероятной семьи, — то так тому быть.
В том мире, где навеки застрял я, – Сухарева башня никогда не разрушалась.
Как говорит один из бесчисленных дядей крошки Амура: «Ничто не разрушается и не исчезает, это только слова сбивают нас с толку».

А пока в мою смерть навсегда не вошла Лиливанна, — мне не помешает послать стихотворно-электронное письмецо, предавшей меня, Мире.

…«Ничто не разрушается и не исчезает, это только слова сбивают нас с толку»…

И я, почти не задумываясь, начинаю шнырять пальцами по клавиатуре компьютера. Призрачными пальцами. Призрачными пальцами мертвого поэта.

Я не буду настолько навязчив,
Чтоб заставить забыть о себе.
Просто буду талантливо вкрадчив,
Сочиняя стихи о тебе.

Ну, а ты их, надеюсь, разделишь, -
Не стыдясь, не смущаясь молвы, —
Среди тех, кому смело поверишь,
Что они до корней влюблены.

И пойдут по земле мои строки
С чьих-то губ незнакомых слетать, -
Наполняя их смыслом глубоким,
О котором мне незачем знать.

Я ведь только записывал мысли,
Что сквозь сердце мое проросли.
Сорняки это или нарциссы, -
Разве важно, когда мы ушли?..

И довольно с нее. С Миры.
Все прочие стихи — мне придется сочинять – неизменно – для одной Лиливанны.
Жизнь – кончилась.
Смерть – продолжается.




Теги:





2


Комментарии

#0 13:01  03-09-2010castingbyme*    
Очень понравилось. Камерное произведение.

Просьба ко всем писателям: пожалуйста, не пишите «крайний», когда надо писать «последний»!!!
#1 22:41  03-09-2010Подружка Сатира    
Хочу ещё. Пиши ещё.
Я бы с удовольствием переправила ник на Миру.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
08:27  04-12-2016
: [14] [Палата №6]
Пропитался тобой я,
- Русь,
Выпиваю, в руке
- Груздь,
Такой грязный,
Но соль в нем есть.
Моя родина разная,
Что пиздец.
Только грязью
Не надо срать
Что, мол, блядям там
Благодать.
В колее моей черной
- Куст.
Вырос, сцуко,
И похуй грусть....
09:15  30-11-2016
: [62] [Палата №6]
Волоокая Ольга
удаленным лицом
смотрит длинно и долго
за счастливым концом.

Вол остался без ок,
без окон и дверей.
Ольга зрит ему в бок
наблюденьем корней.

Наблюдением зрит,
уделённым лицом.
Вол ушел из орбит....
23:12  29-11-2016
: [10] [Палата №6]
Я снимаю очередной пустой холст. Белое полотно, на котором лишь моя подпись, выведенная угольным карандашом. На натянутой плотной ткани должны были быть цветы акации.
На картине чуть раньше, вчерашней, над моей подписью должны были плавать золотые рыбы с крючками во рту....
Старуха варит жабу, а мы поём. Хорошо споём – получим свою долю, споём так себе – изгнаны будем в лес. Таковы обычные условия. И вот мы стараемся. Старуха говорит, надо душу свою вкладывать. А где ж нынче возьмёшь такое? Её и раньше-то днём с огнём, а теперь и подавно....
Давило солнце жидкий свой лимон
На белое пространство ледяное.
Моих надежд наивный покемон
Стоял к ловцу коварному спиною..

Плелись сомы усищами в реке,
Подёрнутой ледовою кашицей.
Моих тревог прессованный брикет
Упорно не хотел на них крошиться....