День исполнения желаний

Автор: Тов. Птиц Каждый день рано утром я проезжаю по одной и той же дороге. Два раза. Туда и обратно. Когда я обнаружила эту дорогу впервые, то почувствовала себя Индианой Джонсом, никак ни меньше. Застряв в еле движущейся пробке, свернула в боковые улочки. Помню подумала: если там живут люди, то и проехать как-то можно. Проплутав положенные пробкой полчаса, погнув бампер и разбив багажник, я добралась до цели. Очень собой гордилась. Сегодня, я могу проехать по этой дороге с закрытыми глазами, хотя никогда этого не делаю. Она день ото дня меняется, на ней появляются открытые канализационные люки, провалившиеся в них машины, очереди за хумусом, мусоровозы. На этой дороге нарушаются все мыслимые и не мыслимые законы дорожного движения, появляются и исчезают знаки, повороты, строятся новые дома, испаряются старые. Но она того стоит.

Дорога начинается с двух кладбищ. То, что со стороны моря, мусульманское. Другое, судя по крыльям ангела, которые одиноко возвышаются над высоким каменным забором, христианское. Потом я проезжаю Аджеми. Оранжевый пляж, тесно прижавшиеся друг к другу одноэтажные домики. Полумесяцы в вперемешку с крестами. Из домов с полумесяцами выходят загадочные женщины в длинных платьях. Из домов с крестами — точно такие же женщины в привычной одежде. Дома с шестиконечными звездами смотрят на мир закрытыми воротами подземных стоянок. Арабы любят показуху и все деньги вбухивают в Мерседес. Что бы всем было видно то, чего не разглядеть за заборчиком с осыпавшейся штукатуркой или под джалабией надоевшей жены. Мерседес сиротливо жмется на обочине узкой дорожки, загораживает проезд. Не заметить не возможно. Малышня просачивается сквозь него по дороге в школу, лезет под мои колеса. Можно и не заметить. Дома с шестиконечными звездами поступают умнее, они молчат. Вокруг них можно увидеть только наемных застройщиков, которые кричат на меня по-русски.

Надо быть трусом, чтобы боятся Яффо и, в то же время, быть дураком и гулять по нему ночью. Но не потому, что это Яффо. Просто у ночи свои законы и свои обитатели. Мир ночью выглядит по другому даже на собственной кухне, не так ли? Дураки, променявшие фантазию на символ большинства (в нашем случае это звезды), желают что бы мир был всегда и везде одинаковым: как у них на кухне под мертвым светом экономной лампы, так и здесь, в Аджеми. Из-за этого начинаются войны. Под колесами танков гибнут вчерашние дети, а сегодняшние продают свою свободу и фантазию тому, кто понятнее объясняет.

Воротца мусульманского кладбища были открыты и я остановилась, чтобы посмотреть поближе. Могилы заполняли собою все пространство вплоть до крутого обрыва над морем. Развалившиеся, ничем не поросшие, голые. Мусульманские могилы это ящики из кирпича и цемента, редко зеленого или розового мрамора, да и тот просел, обвалился. Редкие надписи сохранились. В мою ступню впилась колючка, пошла кровь. Глядя на это уныние, на разруху, которой не было и ста лет, я подумала: вот если бы смыло все это к чертям собачьим, одним махом, под чистую, что бы не было войны, что бы не чего было делить и не с кем было дружить против кого-то!
Море всколыхнулось, как будто титаническая красавица подобрала подол своего платья посмотреть, не запачкалась ли у нее туфелька. Вода облизала камни, уходя все дальше и дальше от берега, обнажая исподнее посиневшее дно. Я смотрела, как надо мною поднимается горизонт. Побежала через кладбище к машине. Ящичек свежего серого мрамора, прижавшийся к самому забору у входа, привлек внимание: Каримов Юсуф-Аслан 2009-2010.
«Ну что ж, Юсуф-Аслан, если выдержал ты, то выдержим и мы, встречай», промелькнуло у меня в голове. Я многое успела. Успела подумать о маленьких ручках своих детей. О том, как они умеют обнимать, как наивно шевелятся их пальчики у меня на плечах, похлопывая, поглаживая, не умея причинить боль. О том, какое будет выражение их глаз когда они поймут. Успеют ли они испугаться, когда захрустят их кости и хлынет ли кровь? Уже захлебываясь от страха, надеясь что вот вот и меня, наконец, расплющит о какой-нибудь камень, я увидела женщину с широко раскрытыми глазами, с шевелящимися в воде щупальцами длинных темных волос. Ее легкие уже наполнила вода, но она еще жила. Ее тащило потоком мимо меня. Я находилась как будто в аквариуме, в котором до сих пор сохранился воздух, и женщина, цепляясь за жизнь, провела по стеклу ногтями, ломая их, зовя на помощь заполненным водой ртом, удивляясь собственной смерти. Я подумала, что если уж так, то что бы всех сразу, что бы до Иерусалима и дальше, что бы никого не осталось. Что бы не было скорбящих и разгребающих трупы и тех, кто смотрит новости по телевизору и не может соединить себя и свое теплое «тут» с нашим мокрым и страшным «там, у них, далеко». Перед глазами вновь встали лица моих детей. В их глазах детская обида, которую я так мастерски умела вызывать своими ненужными понуканиями. Стало очень больно. Вокруг все потемнело, а когда снова появилста свет и я, неведомым образом несомая гребнем волны, увидела под собою Иерусалим а перед собою загаданное «и дальше» то успела еще подумать: и черт меня дернул зайти на это кладбище и загадать такое дурацкое желание, с моими то, куцыми политическими взглядами!