Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Критика:: - Пьер Гийота: прогноз «сумасшедшего»…

Пьер Гийота: прогноз «сумасшедшего»…

Автор: bjakinist.
   [ принято к публикации 22:17  15-04-2012 | Лидия Раевская | Просмотров: 1247]
(Гийота П. Могила для 500 000 солдат. Роман. — Тверь: KOLONNA Publications, 2004. — 542 с.)

«О Боже, Твое Творение устарело, мы с ужасом смотрим на то, как оно умирает…»

«…тело без предела, без формы, без числа и символа…»
(Пьер Гийота, «Могила…», сс. 353, 444)

Книги Пьера Гийота не нужно читать подряд. Их нужно «иметь» (простите за фривольную ассоциацию, — впрочем, неизбежную при разговоре о сочащейся Эросом и Танатосом прозе последнего в XX веке гения французской словесности). Да, — иметь всегда под рукой как заключенный в удобную книжную форму поток нашего подсознания, которое, как уверяют психоаналитики, есть всеобщее — общее для всех — достояние-состояние природного естества человеческого.

Впрочем, легкомысленный читатель увидит в романах Гийота нечто вроде секс-шопа, подвергшегося ночному набегу маньяка из серии «садо-мазо», и утешится сознанием того, что утром, наконец, явилась охрана, — но… она, наглядевшись, сама стала дрочить на разнесенные поэтическим воображением хулигана «артефакты», — дрочить мучительно, усиленно, суеверно, — отворачиваясь друг от друга и пугаясь, что, отвернувшись, каждый тем самым рисково подставился перевозбужденным коллегам…

Не смущайтесь: когда, после более чем 10-летнего запрета цензуры роман «Могила для 500 000 солдат» в 1979 году вышел в свет, автор сам впал в кому. Правда, из комы он вышел и с тех пор написал еще немало всего, рядом с чем его запрещенный было роман выглядит лишь блестящей прелюдией к оргии воображения, которое с изумительным аппетитом пожирает все мыслимые запреты морали.

«Я сажусь на кучу трупов, мой зад промок от крови, под моим членом клокочет чье-то горло, под моими ляжками дышат две груди, я запрокидываю голову, и мои глаза теряются в усыпанном звездами небе; вздохи подо мной слабеют, я дрочу на звезды…» (с. 145 — 146).

Таков «наш ответ Чемберлену», — вернее, давно уже не-читателю И. Канту (г. Калининград), который приходил в такой детски-дамский восторг от нравственного закона внутри себя.

А кстати, о дамах, — а кстати, о детях. Вот мы попадаем на урок полового воспитания в школе, где семью рабов «выводят на эстраду и заставляют отца спариваться со своей женой, потом с дочерью, дочь с братом; потом, чтобы показать все безобразие противоестественных отношений, отца с сыновьями, сыновей друг с другом и с их матерью, затем с дочерями и дочерей между собой…» (с.29)

Только ради вас, любезный читатель, мы прерываем цитату на самом интересном месте: дальше идут подробности.

И вот этот-то «текст» мэтр французской философии М. Фуко назвал «одной из важнейших книг нашей эпохи»! В самом деле, роман Гийота напоен массой аллюзий с французской и мировой культурой, от бесконечно чувственной «Песни песней» до предтеч сексуальной революции В. Райха и Г. Маркузе с их теориями похоти как формы классовой борьбы и лозунгом: «каждому — по его охоте»; от щеголевато-беспристрастного повествования в стиле Флоберова «Саламбо» до баланасирующих на грани психоделики поэзопутешествий в подсознание а ля А. Рембо и Лотреамон и ликующе-деловитой фиксации фрикций в стиле порнокомиксов; от легких и звонких красок в духе праздничного Матисса до алчных, корежащих видимый мир чувственных абрисов Пикассо и тошнотно-пряной, с перцем, интеллектуальности С. Дали, до сновидческих парадоксов Р. Магритта, до, наконец, грезоужасов неизбежного в данном смысловом контексте Иеронима Босха…

Сон и явь, грезы и политический реал, все жестокости и все сексуальные извращения со времен Карфагена и Рима (и до сцен, навеянных событиями в нацистских и сталинских лагерях и геноцидом в Полпотовской Кампучии и современной Африке), — все это лишь строительный материал, из которого Гийота созидает свою «Могилу…»

Впрочем, цементирующим раствором писателю служит его собственная, глубоко прочувствованная личная «надоба», — потребность после страшных уроков жизни восстановить этот мир для себя на новых, более близких к истине началах. В детстве Гийота подвергся насилию, в юности познал всю кровавую грязь окопной правды. Он родился в год, когда немцы оккупировали Францию, его дядя погиб в концлагере (кусочек кафеля с пола в прозекторской этого лагеря писатель хранит как память).

Гийота не удовлетворился утешениями, которые предлагала ему религия, — он решил восстановить истинную картину мира, настоянную на собственной горечи и обиде. И портрет этого мира оказался чудовищным: «Каждый впадает в самый сильный из свойственных ему грехов; стремление к его удовлетворению рождает в нем новые силы — силы разума, но не силы морали; лишь грешный человек приятен Богу» (с. 427).

Конечно, это не слова писателя, а его героя (а герой только цитирует известного философа).

Из романа в роман герои Гийота — рабы и солдаты. Бронетранспортеры и самолеты пускай не смущают нас: они лишь изменчивые атрибуты конкретной эпохи. Нет, для Гийота человек всегда балансирует на этой изначальной своей грани между сладострастно разъедающим душу и тело рабством и безграничной, бесшабашной, саморазрушительной и разрушающей плоть свободой. Конечно, при этом писатель замыкает человека в его плотской оболочке и далее не идет: «О вы, помесь плоти и духа! О плоть, ласкающая дух!» (с. 91).

Впрочем, его персонажам ведома и тоска по чему-то большему или более теплому, чем живое или мертвое тело. Солдат-проститут Пино плачет после свидания со своим любовником генералом, — плачет, потому что при перенасыщении ощущениями он остался голоден в смысле чувства, он остался той дрянью, которой давно стал и которой он останется навсегда. Ощущение оскверненности не смыть ни водой, ни спермой, ни слезами, ни кровью, ни огнем, ни — даже! — смертью…

Это чувство греха, эта тоска по бесплотно «высокому»…

Но Гийота жесток: дух оказывается несостоятельным перед плотью. И поэтому этот мир, лживо ставящий дух выше плоти, обречен.

Однако это наш с вами мир! Писатель очень тонко и точно прослеживает превращение его «траблов» в «знаки» и фетиши современной контркультуры. В конце романа бывшая шлюха, беременная от… крысы, должна дать миру новую генерацию его жителей, — взамен самоистребившихся человеков. (Напомним: крыса — омерзительный символ панков). В романе, начатом в 1963 году, постоянно упоминаются также «джинсы», а ведь тогда эта простецкая прозодежда только-только стала знаком поколения сексуальной революции, студенческих бунтов, битников, хиппи, — вообще всех, кто порывал (обычно на время) с миром «буржуазных» ценностей.

Идеи социального возмездия (тем не менее разрушительного и бесплодного), расового реванша (с таким же примерно итогом), низвержения всех возможных табу («мир — большой бордель: все дети продаются», с. 336), наконец, слияния с природой (ценой потери традиционно «человеческого»), — вот лишь некоторые остроактуальные темы, которые, гримасничая, выворачивает наружу злой гений современности Пьер Гийота.

Старый мир, мир рабства и лжи, обречен, — он гибнет, но писатель дарует уцелевшим героям нечто, в традиционной культуре присущее только богу, — что-то вроде протеизма, основанного, правда, лишь на первобытной («первозданной»?) телесности.

Границы жизни и смерти, пола и принадлежности к роду богов, к роду людей или к животному миру, — все эти ограничения, наконец, сметены. Два двуполых существа Кмент и Джохара «продираются сквозь кусты; (…) в море, вдали, парусник держит курс на остров (…); корабль пуст, но первый луч зари смотрит недреманным оком с белого холста паруса. Кмент встает на колени перед Джохарой, Джохара перед Кментом. Прижав кулаки к земле, они целуют друг друга в колени, в пах, в лицо» (с.538).

Они — Адам и Ева нового мира, но грехопадение ни в коем случае уже не грозит им, как не грозит и изгнанье из этого дикого рая. Если бог здесь и есть, то он поумнел или (что по-Гийота — одно и то же) не разделился с «дьяволом». Дальше можно переходить к следующему роману зачарованного плотью мира француза (быть может, еще более пламенно чувственному) — «Эдем, Эдем, Эдем»…

Что ж, пафоса в подобном финале больше, чем скрытой (и частой у сего автора) иронии и самоиронии.

Но кто знает, быть может, эта гендерная фантастика и есть самое гениальное пророчество «сумасшедшего» Гийота?..





Теги:





-1


Комментарии

#0 23:03  16-04-2012castingbyme    
спасибо за интересный анализ.
Увлекло, поэтому почитала про него кое-что, что нашла в интернете. С тем, что любая война — насилие, вроде трудно не согласиться. Всё остальное как-то мерзко. Он написал этот роман в 23 года.
#1 12:23  17-04-2012bjakinist.    
Да он и в 70 пишет всё то же самое.))

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
15:25  16-10-2017
: [5] [Критика]
(Водолазкин Е. Г. Авиатор: Роман. — М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2016. — 410 с. — (Новая русская классика)

Евгений Водолазкин — автор парадоксальный. Например, в «Лавре» и «Авиаторе» пишет он о вещах по большей части тяжелых и страшных: о болезнях, смертях, казнях, пытках, потерях и унижениях, — но очень уж акварельно ваяет-то!...
Почему ты ещё не вымер, дорогой читатель? Потому что ты приспособился. Ты нашёл в окружающей среде достаточно оснований, чтобы быть. Своим телом ты вытеснил другие тела на край погибели, подальше от твоей зоны комфорта. Надеюсь, тебе за это не стыдно, как не стыдно мне за съеденный завтрак....
А это правда? Что именно? Ну, то что вы сказали? Да, самая настоящая правда. Странно. Почему? Потому что я вижу всё по-другому. Как же? Это внутренний мир маленького мальчика, а всё остальное сортирные надписи. И события и люди- это всего лишь надписи в сортире....
17:13  23-08-2017
: [6] [Критика]
(Алешковский П. М. Крепость: Роман. — М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017 с. — 592 с. — (Новая русская классика)

Если поверить, что это и есть «новая русская классика», то какая-то она неклассичная, эта классика. Не значит, что не цепляет....
Творческие люди жутко блядь чувствительные. Вот наступит обычному человеку на ногу какое-то мурло, так обычный человек просто скажет ему убери ногу нахуй, и всего делов то. Но творческий человек не таков, он из другого теста. Он будет краснеть и пучиться придавленный тяжестью чужого каблука, но слова из себя не выдавит....