Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Было дело:: - Добро пожаловать в ад. Глава 19.

Добро пожаловать в ад. Глава 19.

Автор: s.ermoloff
   [ принято к публикации 07:17  09-08-2013 | Na | Просмотров: 536]
Сергей Ермолов

Добро пожаловать в ад
роман

19

В 4.00 подняли по тревоге. Я был пьян, но не вдрызг. У меня только слегка дрожали руки, и я нетвердо держался на ногах. Две БМП не заводились. Их начали «таскать» по танковому парку – завели. Я ехал в «Урале» с майором Хрычевым – начальником разведки полка. На выходе из полка «разулась» 247-я БМП. Гусеницу надели сравнительно быстро.
Перед Армитау были обстреляны из гранотомета. Обошлось без жертв.
Не доходя до села Балакри подорвалась на фугасе БМП. Взрывом машину перевернуло кверху гусеницами, а башня отлетела метров на тридцать. Сразу же увидели, как от дороги кто-то побежал в заросли. Управляемый фугас. Пойманный оказался чеченцем лет тринадцати. Его пристрелили в «зеленке».
Не доезжая до Имроза два километра, 217-я БМП сорвалась с обрыва. Все произошло очень быстро и неожиданно, но удачно. Экипаж и десант успели выпрыгнуть. В машине остался только пьяный прапорщик Медведев. Он сидел в правом десанте и не успел выпрыгнуть. Машина падала двадцать метров, но не перевернулась, а только уткнулась носом в землю. Получилось, что она скатилась по склону в восемьдесят градусов, слетела только левая гусеница. Движение задержалось на час. Натянули гусеницу и поехали дальше.
«Урал», в котором я сидел рядом с водителем, словно что-то дернуло, и в лицо неприятно брызнуло кровью солдата, который тут же уткнулся лицом в руль. Пули попали водителю в голову. До тормозов было не достать и я оборвал провода зажигания. Машина остановилась.
Я выскочил из кабины и залег за скатами. Желание уцелеть подсказывало единственно верные решения. Лейтенант Севастьянов с группой разведчиков вышел «чехам» во фланг. Оставшиеся бойцы и «коробочки» весь огонь сосредоточили по «зеленке». Но и боевики, не жалея патронов, били по небольшой открытой площадке, разделявшей нас.
Я видел, как Севастьянов резко вскочил и побежал в сторону «бородатых», упал в траву и снова бросился вперед. За ним двигались мои ребята.
Молодые лейтенанты вели солдат в атаку на «чехов» с излишней смелостью и очень часто гибли. Их очень быстро увозили назад в Россию. Они гибли красиво, и солдаты жалели о них. Мне ни разу не пришлось слышать в Чечне, чтобы солдаты, готовые ругаться по любому поводу, жаловались на молодых офицеров. Веря всему, чему их учили, они приезжали в Чечню и слишком быстро гибли. Война оказывалась совсем не тем, чему их учили. Только осторожные могли выжить и вернуться в Россию.
Атака Севастьянова не удалась. Группа боевиков ушла, не отстреливаясь. Мы потеряли всего троих бойцов убитыми.
Одна из БМП подорвалась на мине. Бойцы слетели с брони на землю и отделались синяками. Взрывом вырвало днище, два катка с гусениц. Когда вытащили механика-водителя, он был еще жив. Ему оторвало ногу и покалечило руку. Пока перевязывали, он скончался.
Я пересел на БТР и ехал, сидя на броне, опустив ноги в люк, держась за ствол пулемета.
Выехали сопровождать наливную колонну совместно с 9-й МСР и саперами. Перед камышом подорвалась одна «бочка».
Водитель сгоревшей машины застыл в неестественном полусвалившемся положении. Его голова от уха до подбородка была рассечена глубокой рваной раной. Одна нога водителя торчала из дыры разбитого ветрового стекла, а другая, оторванная у бедра, лежала под прямым углом к его голове. Казалось, что эта нога существовала самостоятельно и не была связана с телом.
Застряла в броде БМП.
Через четыре километра подорвался БТР. Фугас сработал не под скатом машины, а правее, с обочины. Машину дважды перевернуло. Солдат, сидевших на броне смяло. Их тела выглядели, как красно-серое желе, сочащееся из камуфляжа.
Правила ведения войны боевиками не сложны. Напасть, убить противника быстрее, чем он мог разобраться, что происходит, исчезнуть, найти слабое звено в цепи федеральных войск и снова убивать, не оставляя после себя даже малейшего следа.
Вместо открытых боев федеральные войска тоже наносили неожиданные удары по местам возможных скоплений боевиков. Война не велась по четко разработанному плану и не имела определенной цели. В ней нечего было защищать или захватывать, невозможно было добиться никаких результатов. Ни патрули, отыскивающие ускользающих боевиков, ни засады, ни внезапно предпринимаемые «зачистки» мирных сел, с заданием «обнаружить и уничтожить» — ничто не могло создать ощущения осмысленных военных действий, наоборот, они становились частью общей российской абсурдности. То же чувство вызывали «секретные передвижения» войск, когда даже ребенку было понятно, где мы остановимся следующей ночью.
Смерть одного из солдат моей роты заставляла остальных пытаться найти ответ на вопрос: «Почему убит он, а не я?» Каждого бойца начинала мучить мысль, что его жизнь оплачена смертью друзей. Чтобы оправдать свое выживание, придать смысл их смерти и избежать чувства вины, нужно было отомстить за эту смерть.
Иногда по ночам я просыпался с ощущением спускового крючка на указательном пальце.
Я трясся в командирском люке БТР, стараясь соразмерить колыхание своего грузного тела с ухабами дороги. Голова тупо болела.
По знакомой дороге ехали осторожно. Головной дозор, дальше основные силы, замыкал колонну тыловой дозор. Десант на броне. Часто останавливались.
До полка оставалось около пятнадцати километров. Вдруг я увидел дымный след гранаты, которая ударила в переднюю машину. В тот же миг ударили автоматы и крупнокалиберные пулеметы. Солдаты прыгали с брони и занимали оборону. «Коробочки» открыли ответный огонь.
Вся «зеленка» наполнилась взрывами и криками.
Я спрыгнул вниз, поскользнулся и тяжело упал рядом с машиной. Но тут же встал, стараясь разглядеть, откуда по нам били. Я стоял на одном колене и рассматривал «зеленку».
«Чехи», остановив колонну били с двух ближайших сопок. «Балалайка». Я спрятался за броню.
Стволы БТРов поднимались вверх и били по «зеленке». От их грохота у меня заложило уши. По плотности огня не удавалось определить замысел боевиков. Обстрел мог быть случайным, как прежние, а мог быть нацелен на полный разгром колонны.
Я посмотрел в сторону БМП, в которую «чехи» попали гранатой. Одному из солдат бинтовали ногу. Он ехал на броне и взрывом ему вырвало кусок мяса выше колена. Солдаты, открыв люк, вытащили водителя. Ему оторвало обе ноги, от левой осталась торчать короткая берцовая кость. Даже жгут негде было наложить. Ему в руку ввели промедол. Взрывом в днище машины пробило дыру, вырвало два катка, внутри было месиво крови и костей.
Солдаты вытаскивали из машин цинки с патронами, вскрывали их, набивали магазины и карманы пачками патронов. Надевали десантные плавжилеты, но вместо поплавков в карманы на груди и на спине вставили магазины.
Несколько пуль разорвали камуфляж на плече Якушкина. Солдат перекатился и несколько раз выстрелил из автомата. Еще одна очередь боевика попала ему прямо в лицо и опрокинула на спину.
Я стрелял, не надеясь попасть в «бородатых». «Завалить чеха» не просто даже на пристрелянном участке.
Стрельба, слившееся в общий гул очереди, казалось, давили, били по голове.
В шуме боя я различал взрывы: у нападающих были гранатометы. Боевикам уже удалось поджечь почти все машины. Стрельба «коробочек» затихала, но бой усиливался с каждой минутой. Медленно, но верно превращался в бойню.
Неожиданно послышался громкий, очень похожий на детский плач крик. Я повернулся в сторону крика и увидел солдата, выскочившего из-за горящей машины. Он бежал спотыкаясь, большими нетвердыми шагами. Форма и волосы на нем горели, он сгибался и тряс головой, чтобы сбить пламя, но оно на бегу разгоралось еще больше. В него попала очередь, и он упал лицом вниз, сотрясаемый дрожью. На его затылке и спине все еще оставались небольшие языки пламени.
Я ощущал вокруг себя смерть и ничего, кроме смерти не было в моем будущем. Я видел, как дергался ствол, грохот прижимал меня к земле. Дым заволакивал весь склон.
«Чехи» слишком хорошо пристреляли место нападения. Я знал, что беззащитен. Уже не сомневался, что обречен, но продолжал стрелять, угадывая позиции боевиков лишь по вспышкам дульного пламени. Неожиданно увидел несколько фигур, приближающихся к дороге. «Чехи» старались подобраться ближе, скрываясь в густой «зеленке». Я перевел автомат правее и выстрелил из подствольного гранатомета. Взрыв заставил «бородатых» залечь. И в ту же секунду я увидел, что ошалевший от испуга Никошенко побежал прямо на группу боевиков.
- Назад, кретин! – закричал я. – Сюда!
Но он не услышал моего крика. Он уже ничего не слышал и очень хотел убраться подальше из этого ада. Его встретили несколькими очередями почти в упор.
Никошенко не удалось даже открыть ответный огонь. На мгновение он замер, обернулся, а затем медленно опустился на колени. Я видел, как его удивленное лицо заливало кровью. Затем он упал, выронив автомат.
Солдаты сопровождения, ехавшие в грузовиках, были отсечены огнем и методично расстреливались на открытом пространстве. Мотострелки не могли приблизиться к бронегруппе. Машины хорошо прогсматривались с господствующих высот. На нас были нацелены переносные реактивные комплексы. Когда солдаты бросились под защиту брони, «чехи» сосредоточили на них весь огонь.
- Что делать, а? – спросил Минин. – Что делать?
Он просто держал автомат дулом вверх и нажимал на спусковой крючок. Совсем поглупел от страха.
Кусочки камня и каменная пыль осыпали шею и вызвали легкий зуд. Казалось, весь огонь был сосредоточен на мне, и каждый раз, когда пуля пролетала мимо, я непроизвольно вздрагивал. Пот непрерывно капал с подбородка, кончика носа, с бровей на глаза. Я был насквозь мокрым. Мне казалось, что какой-то жесткий обруч сжал ключицы, перехватил дыхание. Сердце билось, как кулак о стену.
Мне навстречу полз Тилевич, опираясь на две руки и одно колено. Вторая нога болталась, цепляясь за неровности дороги. Вдруг он взвыл и, скалившись, завалился на спину. Я увидел, что его нога держалась на одном сухожилии. Пули боевиков поднимали вокруг него фонтанчики пыли. Попасть в мечущегося солдата было не просто, но «чехам» это удалось. Несколько пуль, попавших в голову, заставили Тилевича замереть на месте.
Я чувствовал ненависть и беспомощность, невозможность вырваться.
Я сидел за броней, чувствуя, как накалялась сталь горящего БТР, из его люков поднимался дым, мелькали редкие искры. Огонь подбирался к боекомплекту, и мне следовало поменять позицию.
Не знаю, как мне это удалось.
Я полз и ощущал тяжесть тела, прижимающего к земле. Эта тяжесть была гораздо больше, чем вес тела, я не привык к такой тяжести. Меня просто плющило.
Я оглянулся назад и увидел Минина, который лежал на спине и его голова очень быстро дергалась.
Я прополз мимо сгоревшего, но еще дымящегося грузовика. Рядом с ним лежало несколько убитых. Тела мертвых солдат валялись вокруг завалившейся на бок машины. По дороге растекались лужи крови.
Я услышал знакомый, пронзительно-резкий звук, затем гулкое содрогание земли. Опять взрыв. Я чувствовал себя в полной власти страха. Я ощутил этот страх еще ночью, проснувшись после двухчасового сна. «Сегодня мне наступит конец, — подумал я. – Сегодня меня убьют как раз в тот момент, когда я буду ожидать этого меньше всего».
Рядом с моей рукой упала чья-то нога, вернее, часть ноги в ботинке. Поблизости кто-то отчаянно закричал, и чье-то тело свалилось на меня. На месте, где у человека должно быть лицо, я различил лишь кровавую массу, из которой исходили крики, прерывающиеся хрипом.
Я продолжал пробираться к БТРу, который еще долбил «зеленку» из пулеметов. Мне повезло, и я опоздал на несколько секунд. Выстрел гранатомета попал в бок машины и сжег всех, находящихся внутри. Всю «коробочку» обволокло черным, густым дымом. Я едва не закричал от страха. У меня даже задергались ноги.
В двух метрах от меня завертелся раненый в живот Чарский. К нему подбежал Вакулин, лег на ноги, начал задирать куртку камуфляжа. Я смотрел на обнаженный белый живот, из которого с хлюпаньем, сквозь пулевое отверстие, вытекала кровь. Когда раненого повернули, я увидел, что рана сквозная и в выходное отверстие мог легко пролезть кулак. Ему одернули форму: тут уже ничем не помочь.
Я услышал нарастающий скрежет над головой, затем взрыв. Меня сбило, отбросило в сторону. В ушах зазвенело, пелена заволокла глаза. Через минуту я пришел в себя. Ничего опасного не произошло. Я был жив, даже не ранен.
Вакулин лежал на боку, протянув руку ладонью вверх, точно молясь. Он умер от болевого шока. Неопасная рана оказалась причиной смерти. Сердце не выдержало резкой боли и остановилось.
Я почувствовал, как во мне восстают все страхи, все отвратительные возможности умереть. Не замечать их я уже не мог.
Я попытался подняться, но не смог. Что-то мешало. Хотелось спрятаться и стать незаметным. Вокруг меня было слишком много непрекращающихся воплей и взрывов, крови и разорванных на части тел. Я дышал как-то странно, толчками. Губы от напряжения сложились в трубочку, сознание словно оцепенело. Я отказывался понимать значение этих звуков, старался защититься от порождаемого ими страха. Чем яснее работало сознание, тем становилось страшнее.
Мне не удавалось успокоить себя. То, что делал, было похоже на самоубийство. Я словно переставал быть собой, с трудом воспринимал происходящее.
Я уже совсем плохо видел, не мог ровно держать автомат. У меня не было возможности защититься.
Калиновский подбежал ко мне и упал рядом, опрокинувшись на спину. Над правым глазом у него краснело отверстие. Его рука, потянувшаяся к лицу, замерла на груди.
От испуга у меня остановило дыхание, и тело стало ватным. Я не мог избавиться от тошнотворного комка, подступившего к горлу. Страх сжимал сердце. Казалось, что все «чехи» целились только в меня.
Снайпер боевиков поймал в прицел Минина и начал методично убивать его. Сначала бил по ногам, потом по рукам. Затем пуля вошла в затылок и вылетела изо рта, раздробив всю челюсть. На камни брызнула кровь, и упали передние зубы вместе с костями.
Я пополз в неглубокий кювет между дорогой и деревьями. В лицо ударило несколько комков земли, но я этого не почувствовал. Как и всегда в бою, кожа перестала воспринимать любые прикосновения. Я вздрагивал от звуков, но тела своего не чувствовал. Наткнулся на лежащего солдата. Из маленькой пулевой раны на его шее толчками выбивало кровь, которая стекала на грудь, заливая бронежилет.
Гранаты рвались с глуховатым звуком. Иногда так близко, что я всем телом ощущал упругий толчок горячего воздуха. Готовый почувствовать мгновенную боль разорванного тела, я замирал от страха.
Я бросился в сторону. Что-то ударило меня в плечо, и я полетел кувырком. Распластавшись на земле, я ожидал последнюю смертельную очередь. Но выстрелов не последовало.
Я дернул головой и очнулся. С трудом осмотрелся воспалившимися глазами. Во мне уже не было страха, лишь боль, не позволявшая проявляться чувствам.
Я пополз в ту сторону, куда лежал головой, потом попытался подняться и не смог. Опять пополз.
Еще ни разу смерть не приближалась ко мне так близко. Хотелось закричать, но в сдавленной груди не нашлось воздуха. Оставалось лишь умереть.
Ни о чем другом я не мог думать.
В одну пробежку я добрался до БТРа и залез под него. Несколько пуль ударили по броне. Я перебрался на безопасную сторону. На броне, свесив руки, слабо шевелясь, висел Киселев. Я оцепенело смотрел на него, чувствуя, как у меня затряслись все внутренности. Застучали зубы, и я сжал челюсти с такой силой, что заныли мышцы лица. Мне неудержимо захотелось бежать. Было очень сложно не кинуться под пули.
Две очереди прошли по дороге рядом со мной, и я отшатнулся, ощутив промахнувшуюся смерть. Разорванный, пробитый пулями скат БТРа продавился до обода. Долбящий звук прошел по броне и отозвался болью в моей голове.
Я ощущал, как по мне стреляли со всех сторон и негде было укрыться. Я чувствовал, что еще несколько секунд такого напряжения и я брошусь бежать все равно куда. Я не сомневался, что буду убит. Перестал понимать, почему еще жив.
Вздрагивал при каждом ударе пули рядом, поджимал под себя ноги. Хотел стать меньше. Хотел исчезнуть из стреляющей Чечни.
Пахло жженой резиной, окисленной сталью. Я смотрел на голые обода машины и очень хорошо понимал, что сделал серьезную ошибку, оказавшись в Чечне. И было уже поздно пытаться что-то исправить.
Я воткнул полный магазин в автомат и передернул затвор, досылая патрон в патронник. Совсем рядом просвистела пуля, и от этого звука меня охватила дрожь. Может кому и удавалось к нему привыкнуть, но у меня не получалось. Слишком часто я видел, как такой свист заканчивался смертью.
Я уже стрелял, не раздумывая. Я хотел жить и убивать. Я терял контроль над собой. Кричал сквозь слезы, поливая местность автоматным огнем. Я уже не ощущал себя ни нормальным, ни безумным. Я делал то, что надо делать, чтобы выжить в аду.
Мой слух, уже привыкший различать звуки боя, среди шума стрельбы определил приближение «полосатых». Пара «горбатых» шла низко над «зеленкой». Прошла в стороне, но начала поворачиваться, описывая плавную дугу.
Неожиданно меня потряс грохот. Потом я услышал нарастающее шуршание и пронзительный свист где-то вверху, затем оглушительно резкий взрыв впереди, совсем близко от меня. Столб огня и дыма взметнулся вверх.
«Горбатые» летали над склоном меняя высоты, обрабатывая «зеленку». Заходили в пике, пуская с подвесок ракеты, уходящие на другую сторону склона.
Я уже не находил оснований для беспокойства. На «полосатых» всегда можно было положиться. Мне все стало безразлично. Я перестал думать о необходимости спастись. Никогда в жизни мне не приходилось ощущать ничего подобного.
Я задержал дыхание, сосредоточился и, упираясь руками в землю, попытался сесть. Мне это удалось. Я приподнялся на колени и оглянулся. Подходящие «коробочки» били по «зеленке» из пулеметов. Огонь со стороны боевиков прекратился.
Из машин вытаскивали тела мертвых солдат, складывали на носилки куски изуродованных трупов.
Среди всей этой суматохи я увидел неподвижно сидящего на коленях Шульгина. Он поддерживал голову убитого Богданова. Когда у него забрали труп и затащили в грузовик, Шульгин продолжал сидеть, словно не обращал внимания на окружающих его людей.
Рядом с БТРом лежали двое. Один из них был Хрычев.
- Будет жить? – спросил я.
- Трудно сказать, — ответил солдат, смачивающий губы раненому. – Пуля ударила сверху в шею. Повредив позвоночник, вышла в районе подреберья. Если останется жить – будет калекой.
Лежащему рядом солдату очередью перебило ноги. Он тоже был без сознания. Я стоял рядом и механически взмахивал рукой, отгоняя назойливых мух, слетавшихся на кровь. У меня подкашивались ноги и болели внутренности. Больше всего в жизни мне был нужен глоток водки.


Теги:





1


Комментарии


Комментировать

login
password*

Еше свежачок
11:14  29-11-2016
: [27] [Было дело]
Был со мной такой случай.. в аптекоуправлении, где я работал старшим фармацевтом-инспектором, нам выдавали металлические печати, которыми мы опломбировали аптеку, когда заканчивали рабочий день.. печатку по пьянке я терял часто, отсутствие у меня которой грозило мне увольнением....
18:50  27-11-2016
: [17] [Было дело]
С мертвыми уже ни о чем не поговоришь...
Когда "черные вороны" начали забрасывать стылыми комьями земли могилу, сочувствующие, словно грибники, разбрелись по новому кладбищу. Еще бы, пятое кладбище для двадцатитысячного городишки- это совсем не мало....
Так, с кондачка, и по старой гиббонской традиции прямо в приемник.

Сейчас многие рассуждают о повсеместной потере дуъовности, особенно среди молодежи. Будто бы была она у них, у многих. Так рассуждают велиречиво. Даже сам патриарх Кирилл...

Я вот тоже захотел....
Я как обычно взял вина к обеду,
решил отпить глоток за гаражами,
а похмеляющийся рядом горожанин,
неторопливую завёл со мной беседу.

Мой собеседник был совсем не глуп,
ведь за его плечами "восьмилетка."
Он разбирался в винных этикетках,
имел "Cartier" и из металла зуб....
09:26  18-11-2016
: [47] [Было дело]
Выползая на ветхо-стабильный причал,
Окуная конечности в мутные волны,
Кто-то ржал, кто-то плакал, а кто-то молчал,
За щекой буратиня пять рваных оболов.

Отстегнув за проезд, разогнувши поклон;
От услышанных слов жмёт земельная тяжесть....