Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - Философы и индюк

Философы и индюк

Автор: вионор меретуков
   [ принято к публикации 14:09  20-08-2013 | Na | Просмотров: 323]
…Раздается слабый, как бы придушенный, звонок в дверь.

Приятели переглядываются.

– Какую ещё падлу несет в столь поздний час? – грозно произносит Раф, делая ударение на слове «ещё». И, вздернув подбородок, оглядывает собутыльников. Разыграно безупречно. – Кто вознамерился нарушить наш покой?

– Ну вот! Так всегда! – скулит Колосовский. – Только-только этот чертов индюк, с трудом делясь на четыре неравные части, начал вписываться в наше лукуллово застолье, как тут же какой-то подонок, какая-то алчная ссскотина! пытается ворваться в наш тихий уголок, чтобы узурпировать сиротский стол, столь многотрудно созидавшийся! Объедать голодного может только негодяй. И не просто негодяй, а негодяй голодный! А страшнее этого может быть только отвергнутая женщина или людоед. Раф, прошу тебя, не впускай в дом пятого едока. Скажи ему, что нам самим жрать нечего! Если это баба, мой тебе совет – потребуй сначала от нее полноценной сексуальной сатисфакции, а уж потом скармливай ей свою долю!

Через минуту Раф возвращается, ведя за руку ясноглазую девчонку лет восемнадцати.

Все поворачиваются в ее сторону.

Колосовский внимательно осматривает девушку с головы до ног.

Когда ему было столько же, он мог сожрать полтеленка. Девка крепкая, ядреная. Такая, если ее не остановить, сметет со стола все до последней крошки, что ей какой-то индюк! Вон как глаза горят! Как у голодной кошки! Сразу видно, что не ела добрых два дня… Где их только Раф выкапывает? Нет чтобы приводить сытых…

Он опять окидывает девушку взглядом. И только теперь замечает, что девушка совсем не дурна. Колосовский начинает рассматривать девушку с возрастающим интересом. Черт возьми, да она просто красавица!

Неожиданно легко он поднимается со своего кресла.

– Германом нарекли-и-и меня-я-я, – напевно грассируя, представляется бывший замминистра. Протягивает руку и вкрадчиво осведомляется: – А как зовут вас, о, дитя рабочих предместий?

Раф, отстраняя руку Геры, подводит девушку к столу и усаживает напротив Зубрицкого.

– Германом, старая ты развалина, нарекли тебя тогда, когда ее прабабушка еще не познакомилась с ее прадедушкой… – сурово вещает Раф.

– Плоско, глупо, пошло, неоригинально… – слегка раздражаясь, быстро говорит Колосовский. – Так как же вас зовут, малышка? – опять обращается он к девушке.

– У нее нет имени… – смиренно молвит Раф, оглядывая стол в поисках чистого прибора.

– Как – нет?! – изумляется Герман.

– Молода еще. Родилась недавно. Не созрела…

– Не понимаю… – Герман в замешательстве опускается в кресло.

– У нее пока только порядковый номер…

– Это что-то новенькое… – широкое лицо Колосовского кривит недоверчивая улыбка.

– Сейчас все так делают, – солидно поясняет Раф, – чтобы не было путаницы. Многие осознали, что пора наводить порядок в стране. Надо же с чего-то начинать…

– И под каким же номером вас зарегистрировали в этой проклятой жизни, о чудо мое? – сочувственно вопрошает несостоявшийся министр, пытаясь поймать взгляд юницы.

Пока происходила странная пикировка, девушка рассеянно смотрела по сторонам.

– Под каким еще номером? – вдруг говорит она. – Я что, скаковая лошадь? Лошадность и вселошади…

Герман откидывается на спинку кресла.

– Я не ослышался, принцесса?! – он приходит в совершеннейший восторг. – Вот так-так! Вот мы, оказывается, какие умненькие! Да мы читали, подумать только, философов древней Эллады! Лошадность!!! Вселошади!!! Наверно, и треклятого ирландца одолели, несмотря на дурную манеру означенного островитянина использовать разнорядные литературные стили? Вам не говорили прежде, что вы необыкновенно хороши собой? Говорили? Не удивительно…

Герман умиленным взором ласкает девушку.

– Ваш благодетель, опекун и гнусный совратитель, – Герман небрежно кивает в сторону Рафа, – таких красавиц и умниц прежде не приводил. До таких высот он никогда не поднимался. Скажу вам, дорогая, по секрету, его потолок – это базарные торговки, наделенные какими-либо скрытыми достоинствами, вроде килы, застарелого триппера или костоеды. И еще гипсовые женщины с веслом. Знаете, большие такие, неподвижные, с арбузными грудями. О-о! От них он просто чумеет! Это его сюрреалистический идеал красоты. А также бывшие ссыльные поселенки, вооруженные тройными рядами золотых зубов. Сколько их тут перебывало! Не счесть! Наш старичок и сейчас водит их сюда целыми батальонами! Ах, я страстно горю желанием узнать ваше имя, о, прекрасная и
образованная незнакомка! В наше время…

– Отвали от девочки, чертов сатир! – Раф нашел вилку, нож и рюмку и колдует над гостьей, обслуживая ее с обходительностью провинциального официанта. – Сам того не желая, Гера весьма грамотно разрекламировал мои достоинства! – мурлычет он себе под нос.

Герман наращивает напор:

– Имя! Имя, о, божественная и несравненная! Ах, какая вы красавица! Я уверен, что у такой обворожительной девушки и имя должно быть прекрасным.

– Зовусь я Мартою, синьор… – тихо говорит ясноглазая и ядренозадая и потупляет взор.

– Вот видишь, все и прояснилось: ее зовут Мартой, – вмешивается в разговор Тит.

– Зовусь я Мартою, – повторяет девушка.

– Что так печально? Ах, да, повинны мартовские иды… Теперь все ясно, – Герман театрально всплескивает руками, – ты в марте родилась, о дочь греха. Пятнадцатого марта…

– О, нет, в апреле… число тринадцать ближе мне… И не грешны родители мои. Они безгрешны, в законном браке я ими зачата…

– Еще печальней… – Герман величественным жестом извлекает из кармана белоснежный платок и прикладывает его к сухим внимательным глазам.

– Святой человек, – говорит Зубрицкий девушке и пальцем показывает на Германа.

Герман кланяется и опять обращается к девушке:

– Рядом с этими мерзавцами любой будет выглядеть святым.

Раф наливает всем. Девушке наливает полную рюмку.

– Пей, дочка.

– Дочь?! – Тит от изумления разевает рот. – С каких это пор ты взрослой дочери отцом… э-э-э… стал?

– Какая она ему дочь… – бранчливо замечает Колосовский. Девушка ему нравится. Он обожает молоденьких. – Какая она ему дочь, – повторяет он, – скорее уж, внучка… Знаете, что сегодня поведали мне старые сплетницы, имеющие обыкновение сидеть на скамейке перед вратами, ведущими в многокомнатную берлогу нашего гостеприимного и хлебосольного хозяина? – Колосовский широким жестом обводит пустой стол. – Так вот, эти добровольные соглядатаи, напоминающие беззубых одноголовых церберов, рассказали мне, что последнее время контингент жертв этого вертопраха изменился: Раф перешел на несовершеннолетних и теперь чуть ли не каждое утро выводит отсюда по одной свежей внучке… А то и по две. Представляете? Он же извращенец, принцесса! Я как честный человек не могу молчать.

– Старушки, дочки, внучки… – отрешенно бормочет Раф, глядя на корзину с индюшкой. Потом вдруг вскипает: – Кто будет варить эту сладкоголосую птицу старости, эту белотелую нимфу, забитую на пушечное мясо по ошибке? Старина Гарри, сегодня твоя очередь кашеварить. Марш-марш на кухню! Возьми самую большую кастрюлю, лучше бельевой бак, но, смотри, наруби сначала это съедобное произведение природы на порционы. Колоду и топор найдешь на городской площади…

Энциклопедически образованный Зубрицкий на секунду задумывается:

– На площади Святого Павла?

Раф одобрительно кивает.

– Всенепременно на порционы, произведению природы это пойдет на пользу, и оно быстрее сварится, – подхватывает Герман, – но, должен вам заметить, птица сия низкого полета и не достойна площади Святого Павла или – что одно и то же – Гревской площади. Там предавали экзекуции высокородных. А эта птица… Скорей уж, ей подойдет площадь Трагуарского Креста, где казнили всяких голодранцев, – заканчивает Колосовский и победоносно оглядывает друзей. Мол, и мы не лыком шиты, мы еще и не такое знаем!

Старина Гарри с деловитым видом встает, вынимает индюка из корзины и, положив его на плечо, направляется на кухню. При этом он громко причитает:

– Вот еще! Делать мне больше нечего, как рубать этого клятого индюка на порционы!

Герман по-медвежьи наклоняет голову и поворачивается к Рафу:

– Коллега Шнейерсон, вы не можете игнорировать нездоровый интерес широких народных масс к вопросу о подлинности ваших родственных отношений с прелестной Мартой… Какая такая дочь, когда я точно знаю, что никаких дочерей у тебя никогда не было?

– Кто знает, кто знает… – тусклым голосом говорит новоиспеченный отец. – Мог же я, в конце-то концов, от шести своих бывших жен поиметь хотя бы одну отроковицу?

– Поиметь… – гримасничает Колосовский, – что за лексика! Где ты учился?

– В Московском государственном университете имени Михаила… – горделиво возвещает Раф, – имени Михаила… – Раф кашляет, – Михаила… Михаила… – он останавливается и с бессмысленной улыбкой смотрит на приятелей. – Михаила Ивановича… Михаила Ивановича… – он щелкает пальцами.

– Калинина?.. – помогает Колосовский.

Раф отрицательно мотает головой.

– Лумумбы?.. – услужливо подсказывает Тит.

– Имени, имени… – мучается Раф, – имени Михаила… Михаила Андреевича…

– Суслова?.. – опять подсказывает Тит.

Некоторое время Раф с признательностью взирает на Тита. Потом крутит головой:

– Нет-нет, ты что, какой к чёрту Суслов! Имени Михаила… Михаила Борисовича…

– Ходорковского?..

– Да нет же! – взрывается Раф и продолжает страдать: – Михаила… Михаила… Михаила…

– Может, имени Михаила Архангела?

Раф вжимает голову в плечи.

– Господи, что за люди, – говорит он, – подсказать не могут! Михаила… Михаила…

– Ты так у нас всех Михаилов переберешь. Остановился бы уж лучше на каком-нибудь одном…

– Вот я и пытаюсь, олухи вы царя небесного! Ага, кажется, вспомнил! Михаила Евграфовича…

– Салтыкова-Щедрина?..

Раф подскакивает на стуле.

– Нет, так дело не пойдет! Память ни к черту, – говорит он удрученно и изобильно наливает себе водки. – Имени… – морща лоб, сызнова атакует он свое студенческое прошлое, – имени… – Раф опять щелкает пальцами, – вспомнил! имени Михаила Васильевича Ломоносова! – заканчивает он и на радостях залпом осушает целый стакан.

Все нестройно аплодируют.

– И закончил я, между прочим, – с воодушевлением продолжает Раф, вхолостую двигая челюстями, – филологический факультет… С красным дипломом.

– Оно и видно, – горестно вздыхает Колосовский, – оно и видно… – он делает добрый глоток и морщится. – Водка совершенно безвкусная…

– Водка отменная! – обижается Раф.

– Боюсь, что так оно и есть, – соглашается Герман, – просто у меня вкусовая атрофия… Старость, будь она проклята! Вы знаете, я совершенно охладел к выпивке. А это верное свидетельство угасания…

– Зачем же ты так много пьешь?

– А что же мне еще остается делать?

Герман приподнимается, нависает над столом, и, приблизив к лицу друга жаркие губы, со страстью шепчет:

– Где тебе удалось разжиться такой пышечкой?

Раф хмыкает.

Это распаляет Колосовского.

– У нее подружки есть? Такие же юные и обольстительные?

Раф кивает.

– Сколько угодно. Но все они привержены старинной традиции принадлежать сильнейшему, – говорит он и тычет себя в грудь.

Герман делает круглые глаза.

– Черт с тобой, – смягчается Раф, – одной могу поделиться. Она… – Раф задумался, опыт литератора позволяет ему моментально воссоздать в воображении образ реальной девушки, красавицы Наташи Лаговской, – словом, ланиты розовы ее и перси тяжелы, глаза глубоки, чресла широки и стан, как сахарный тростник…

– Ах, ах, – закудахтал Герман, – я, кажется, уже влюблен!

– Но, учти, она может оказаться тебе не по зубам…

– Ты мои зубы не трогай! Ты бы лучше о своих зубах беспокоился! Я-то в своих зубах уверен: они из легированной стали! В вот из чего сделаны твои?..

– Из фарфора. Севрского…

– Не знаю, не знаю… Не уверен. А вот мои… Знаешь, сколько я заплатил дантисту?..

– Откуда ж мне знать? Просто у тебя, может такое статься, как только ты увидишь подружку, пропадет не только желание вдуть ей, но и желание жить…

– Как это?..

– Позже поймешь… Кстати, из-за подружки ты лишаешься своей порции священной птицы. Я думаю, это будет справедливо.

– Хорошенькое дело! Ты хочешь сказать, что намерен отобрать у меня ужин в счет ночи с какой-то мифической девицей, которую я еще и в глаза не видел?

– Как знаешь. Это мое условие.

– Странное условие.

– Мне не нравится, когда у одного есть все, а у другого – ничего. Выбирай: либо ночь с незнакомкой, либо индюк.

– Даже не знаю, что и выбрать… Похоже, мне и остаток вечера придется пить вмокромятку, так, что ли? Сажать меня на насильственную водочно-спиртовую диету – это верх бесчеловечности! Кроме того, ты путаешь индейского петуха с ибисом. Тем не менее, я согласен. Ради ночи любви с обожаемой женщиной я готов на всё…

– Для тебя это жертва?

– Знал бы ты, – вздыхает Герман, – знал бы ты, как она велика… Я жрать люблю почти так же, как трахаться… – он делает паузу, раздумывая. Потом говорит: – Я все же уповаю на твое похвальное умение сострадать, я знаю, у тебя добрая душа… ты ведь отвалишь мне со своей тарелки кусочек… с коровий носочек?


Теги:





1


Комментарии

#0 21:59  20-08-2013Kozyrev_Maxim    
интересно=)

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
09:03  03-12-2016
: [0] [Графомания]
Я не знаю зачем писать
Я не знаю зачем печалиться
На судьбе фиолет печать
И беда с бедой не кончается

Я бы в морду тебе и разнюнился
Я в подъезде бы пил и молчал
Я бы вспомнил как трахались юными
И как старый скрипел причал....
09:03  03-12-2016
: [0] [Графомания]
Преждевременно… Пью новогодней не ставшую чачу.
Молча, с грустью. А как ожидалось что с тостами «за».
Знаю, ты б не хотела, сестра, но поверь, я не плачу –
Мрак и ветер в душе, а при ветре слезятся глаза.

Ты уходом живильной воды богу капнула в чашу....
21:54  02-12-2016
: [5] [Графомания]
смотри, это цветок
у него есть погост
его греет солнце
у него есть любовь
но он как и я
чувствует, что одинок.

он привык
он не обращает внимания
он приник
и ждет часа расставания.

его бросят в песок
его труп кинут в вазу
как заразу
такой и мой
прок....
09:45  02-12-2016
: [23] [Графомания]
Я открываю тихо дверь,
Смотрю в колодец темноты,
И вижу множество потерь,
Обиды, бывшие мечты.
Любви погибшей силуэт,
И тех, ушедших навсегда,
На чьих могилах много лет
Растёт шальная лебеда.
Пои меня, моя печаль,
Всё то, что в памяти храню-
Возможно, жизни вертикаль,
Стрела, летящая к нулю....
14:17  30-11-2016
: [9] [Графомания]
РОЖДЕСТВО

— Так, посмотрим, что у меня из еды? — почесал затылок Петя, открывая холодильник. Там было не густо: половина палки колбасы, несколько ломтиков сыра на тарелке, да два апельсина — остатки вчерашнего пиршества. «Гляди-ка! Даже шампанское осталось!...