Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Было дело:: - Меловой крест - роман, главы 7 - 8

Меловой крест - роман, главы 7 - 8

Автор: вионор меретуков
   [ принято к публикации 10:16  27-11-2013 | Гудвин | Просмотров: 246]
Глава 7


Если почтенный читатель еще не очумел от перемещений героев во времени и пространстве, предлагаю ему опять сцену на венецианской площади, где прекрасная зеленоглазая Дина и Ваш покорный слуга уже на протяжении двух глав терпеливо сидят за столиком открытого ресторана и наслаждаются попурри из неаполитанских песен в исполнении музыкантов в белом с золотом.

...Солировавший тромбонист так старательно раздувал щеки, что напомнил мне Алекса в московском ресторане, когда тот, исходя слезами, пережевывал украденную у меня котлету по-киевски.

Поскольку я не верю утверждениям, что время нельзя востребовать из прошлого, то позволю себе немного пожонглировать воспоминаниями и напомнить читателю, – оживляя его воображение, – что в тот восхитительный ранний вечер солнце уплывало за крышу собора, и ветер тревожил лицо, и шум толпы волновал сердце, и волновала музыка, вызывая щемящее чувство неопределенности, и рука Дины лежала на моей руке, и слова были произнесены...

— Я тебя люблю, – сказала она. И я поверил ей. Я поверил ей, хотя знал, что все обман. И на сердце стало тепло. Но я хотел быть грубым, потому что боялся быть нежным. И потому сказал:

— Зачем ты прикидывалась дурой? Тогда, в тот вечер, когда рокотала, как иерихонская труба?

...Я расплатился, и мы, обогнув собор, вышли на набережную. Быстро темнело. Мимо дворцов дожей, мимо старинной тюрьмы, мимо отелей, по горбящимся, изнывающим от векового напряжения, мостикам, перекинутым через издыхающие при впадении в залив каналы, мы подошли к причалу. Я купил два билета на пароходик, не спросив, куда он направляется и когда вернется назад. И вернется ли вообще...

Прогулочный кораблик, как морская рабочая лошадка, ярко светя перед собой прожектором, не торопясь, пересек залив, вошел в широкий канал и, грохоча древним дизелем, упрямо и уверенно двинулся по нему навстречу сгущающейся темноте.

Мы с Диной стояли на палубе, ближе к носу кораблика, прижавшись друг к другу, как молодые влюбленные. Пьянящий запах свежескошенной травы долетал до нас с близких берегов, напоминая о детстве, когда отец на даче резал привезенный из города арбуз...

Свежий, почти холодный ветер, пронизывал нас насквозь и заставлял прижиматься друг к другу все тесней и тесней. Нас окружала тьма. Прохладный арбузный запах травы пьянил...

Я поцеловал Дину в теплую голову, ощутив на губах медовый вкус ее волос...

«Единственная река, которая течет против Леты, река воспоминаний».

Неужели, чтобы почувствовать – пусть на мгновение – вкус к жизни, надо всего лишь взять билет в оба конца?

...Мы вернулись в Венецию уже ночью.

...Воздух этого волшебного города заражен ядом романтической любви. Попадаешь в Венецию – и ты пропал. Здесь ты не можешь не влюбиться. И не важно, что твоя первая любовь осталась в далеком прошлом, а сам ты телом похож на поставленную стоймя раскладушку, на которую надеты брюки, рубашка и туфли.

Я подозревал, что, покинув Венецию, расстанусь и с тем чувством, которое начал испытывать к Дине.

Мне не хотелось торопить события. Но в Венеции надо либо жить, либо – уезжать после двух-трех дней, чтобы город не наскучил тебе, а остался в памяти как светлое, сентиментальное воспоминание.

Эти два-три дня прошли, и я стал тяготиться Венецией. Я не хотел быть вечным туристом, навсегда прикованным к древним камням, дворцам дожей и каналам с беспрестанно снующими по ним гондолами. Надо было уезжать. Но куда? Разве везде не одно и то же?..

Меня приводила в трепет мысль, что завтра я проснусь и не буду знать, чем занять себя до вечера, когда можно будет хотя бы напиться.

Я смотрел на Дину, заглядывал в ее зеленые глаза, в которых уже не было прежнего блеска, и понимал, что и она погружается в сходное настроение.

Иногда Дина уходила гулять одна. Я валялся на диване и пустыми глазами смотрел телевизор.

... Мы сидели в маленьком открытом ресторанчике на набережной у Большого канала и пили шампанское.

— Тебе не кажется, что мы знакомы много лет? – спросил я.

— Не знаю... – рассеянно ответила она, рассматривая разложенный на столе план города с историческими достопримечательностями. – Мы еще не были в музее Дворца дожей и галерее Академии. Пойдем завтра?..

Я повертел сигарету в пальцах и, сдерживая раздражение, отчеканил:

— Я не могу, как те туристы, которые превратили увлекательные путешествия в профессию и исколесили на старости лет полмира, бегать по музеям и фотографироваться возле каждого вытесанного из мрамора древнего грека, любуясь его сифилитическим носом и отбитыми еще до нашей эры яйцами...

— Ого! Сколько сарказма... – Дина кротко улыбнулась. – Я думала тебе это интересно. Ты ведь художник... Почему ты на меня сердишься?

— Прости. Это я на себя сержусь. Совершенно не могу долго сидеть на одном месте.

— А как же Москва?.. Ты там годами сидел, никуда не выезжая.

— Там я работал. И потом, – то Москва... Дом, хозяйство...

— Что-то мешает тебе работать здесь... Или кто-то. Может, я? Я могла бы уехать...

— Я сам себе мешаю... И потом, все эти пейзажики тысячи раз тысячами художников написаны и так набили оскомину, что... – я замер с открытым от изумления ртом.

Мой взгляд случайно упал на странного туриста, идущего в толпе низкорослых японцев и диковато озирающегося по сторонам. Он был бы похож на ребенка, потерявшего мать, если бы не имел на лице пятидневной щетины и если бы не возвышался над азиатами на целую голову.

А так турист как турист. Почти. В летних, свободного покроя, брюках, голубой рубашке и сабо на толстой подошве. Правая рука мяла невероятно большую, устаревшего фасона, с высокой тульей и широкими полями, соломенную шляпу, увенчанную красной атласной лентой и пошлым бантом.

В левой руке небритый гражданин нес корзину с цветами, фруктами и бутылкой армянского коньяка.

Глаза туриста уперлись в меня. Он резко остановился – будто наткнулся на невидимую стену, и, замерев, некоторое время простоял неподвижно, постепенно осознавая, что нашел если не мать, то, по крайней мере, человека, которому сможет без опасений доверить корзину.

Японцы, сцепляясь сумками, обтекали его по сторонам. По лицу туриста бродила плотоядная людоедская улыбка. Он коротко размахнулся и артистичным движением выбросил старомодный головной убор в воды Большого канала.

Маленькие азиаты разом загалдели и принялись снимать на видео весело покачивающуюся на воде соломенную шляпу необычной формы и невиданных размеров.

— Действие первое, явление седьмое, – сказал я, сдерживая радость, – те же. К сидящим за столиком шаркающей кавалерийской походкой подкрадывается Энгельгардт. В руках корзина...

— Ну, наконец-то, едва вас нашел! Я здесь уже два часа, – усталым голосом сказал Алекс, подходя и ставя корзину на стул. – Ну и жарища! Здесь всегда такое пекло?

— Шляпу не жаль?

— Она у меня водонепроницаемая...

— Каким ветром?..

— Да вот, решил развеяться... Прилетел утром.

— Прилетел? Своим ходом? – спросил я. – На собственной реактивной тяге?
Алекс с укором посмотрел на меня.

— Ладно, садись, – вздохнул я, – садись, раз прилетел... Познакомься, Дина, это Алекс. Человек-легенда. Летающая легенда. Легенда, не знающая границ...

— Александр Вильгельмович Энгельгардт, – вежливо представился мой друг, пристально глядя на Дину и протягивая ей цветы, – представитель вольных каменщиков. Масон, одним словом...

— Врет он все... Не слушай его, Дина. Алекс – неудавшийся художник. Вроде меня. Только еще хуже. Единственное, что он умеет делать более или менее профессионально, это ходить по потолку.

Я посмотрел на Дину. Ее глаза загорелись веселым огнем.

— Я не хуже, – обиделся Алекс. – Я просто еще более неудавшийся... А прогулки по потолку... – сказал он небрежным тоном, – прогулки по потолку – давно пройденный этап.

— Ты где остановился?

— Свет не без добрых людей. Приют мне обеспечен, в самолете я познакомился с одной очень милой дамой...

— Милой дамой?..

— Да, да, очень милой! Правда, у нее, к сожалению, есть недостаток...

— Недостаток?! Разве у женщин могут быть недостатки? – изумленно спросила Дина.

— Увы, у этой есть, – подтвердил Алекс, еще раз взглянув на девушку.

— Все ясно. Она стара...

— Если бы только это...

— Так, значит, она стара?..

— Хуже, она скупа... Но, кажется, она понемногу исправляется, – осклабился Алекс и, достав из кармана пачку банкнот, с удовольствием повертел ею перед нами. Он даже зажмурился и понюхал деньги своим породистым носом.

Официант подумал, что понял все правильно. Он тут же очутился рядом с Алексом и, преданно заглядывая ему в глаза, склонился в ожидании приказаний.

Когда Алекс, гурмански потирая руки, попросил его принести стакан апельсинового сока, у официанта вытянулось лицо.

— Ты заболел? – участливо спросил я.

— Я больше не пью, – печально ответил он и, видя, что я жду объяснений, продолжил: – Ты ничего такого не подумай, я просто вдруг перестал находить удовольствие в этом.

— А раньше находил?

— Находил.

— Всегда?

— Всегда!

— И что же тебе нравилось?

— О, это очень просто. Это вроде сигарет. По крайней мере, для меня. Я пить и курить начал только потому, что мне это было приятно. И потом, это так романтично – бокал вина, потом сигарета, синий дымок, мужественный взгляд... А сейчас это ощущение прошло. Если так дело и дальше пойдет, я и курить брошу. А пока бросил пить. Не поверишь, не пью больше... одного дня! И не тянет!

— Ты и раньше, я помню, пытался бросить... И не один раз.

— Дело в другом. Тогда я, сознавая, что могу спиться, пытался бросить пить. А, оказывается, моя свободолюбивая натура не терпит насилия. И потому мои попытки заканчивались крахом. А теперь что-то, независимо от моего желания, произошло со мной, и выпивка уже не приносит мне, как прежде, удовольствий, связанных с романтическими мечтаниями, уносящими в мир волшебных иллюзий. Ах, вспомни, Сережа, как, бывало, хорошо мы сидели, переваривая бурчащими животами водку или портвейн, и, опьяненные мыслями о счастье, мечтали об ожидающих нас миллионах и сказочном будущем!

Он помолчал, вспоминая, потом сердито произнес:

— Может, это Бог услышал, наконец, молитвы моей бедной матери, и потому меня не тянет к выпивке? И потом, если бы я всегда пил только благородные напитки! Вспомни, какой только гадостью мы с тобой не надирались!

— Ну-ну. А здесь-то ты как оказался?

— Как?.. Взял билет и прилетел.

— А корзина?

— Не мог же я оставить ее без присмотра? – удивился Алекс. Потом неожиданно мягко спросил: – У тебя еще есть вопросы к усталому путнику?

— Есть. Не говори, что наша встреча случайна...

— Это не я. Это Юрок. Его идея. Кстати, он просил меня передать тебе вот это... – Алекс наклонился над корзиной, порылся в ней и достал конверт. – Полюбопытствуй. Юрок просил, чтобы ты его сразу же вскрыл. – И Алекс протянул мне письмо.

Мне не понравился тон, каким были сказаны последние слова. Я слишком хорошо знаю своих друзей, чтобы недооценивать некоторые из их поползновений.

Я быстро вскрыл конверт. Узнал размашистые каракули Юрка. Он писал:

«Надеюсь, Алекс нашел тебя.

У меня запой. И косвенно в нем повинен ты. И косвенно я обвиняю тебя. Ты отнял у меня отраду дней моих печальных... Что мне еще оставалось?..

У меня запой, из которого меня может вывести только безносая с косой. Кстати, она недавно побывала у меня. Ночью. Безносая оказалась очень милой пожилой дамой, только от нее исходил сильный запах сероводорода, то есть, я хочу сказать, что она пованивала протухшими куриными яйцами. Прибыла с целым выводком чертей.

Один из них, самый длиннорогий, настойчиво предлагал мне, не откладывая в долгий ящик, сейчас же отправиться с ними в ад, говорил, что мне по блату забронировано там местечко. Местечко, говорил, хорошее, низкое, сухое, рядом с главным конвертером.

Клялся, что примет как родного. Ручался, что будет лично поддерживать в конвертере высокую температуру. Но я уперся из последних сил и не поддался уговорам. Чертяка передавал тебе привет, сказал, что готов принять и тебя... И место, сказывал, найдет не хуже.

Кстати, старушка с косой тоже передавала тебе привет, уверяла, что ждет не дождется, когда вы свидитесь. Говорила, что специально к встрече с тобой наточит косу. Какая трогательная забота, не правда ли? Согласись, не каждый малозаметный (извини!) художник удостаивается столь пристального внимания сильных мира того... Надеюсь, ты польщен?

Твое внезапное исчезновение могло бы навести тех, кто тебя плохо знает, на мысль о паническом бегстве. Но я так не думаю. Полагаю, если бы хотел драпануть, ты бы мне или Алексу наверняка открылся.

А коли ты не посвятил нас в свои планы, решил я, значит, в твоем решении уехать отсутствовали мотивы бегства (если бы знал, какого труда мне стоила последняя фраза!). О том, где ты можешь находиться (твое дело – верить или не верить), я узнал у гадалки. Есть среди наших знакомых такая симпатичная особа. Помнишь?.. (И вообще, зная тебя, вычислить Венецию не так уж сложно...)

Она же, к слову сказать, и посоветовала предупредить тебя о... (об этом ниже).

В общем, у меня запой, и поэтому выбор пал на Алекса. Он неожиданно оказался в форме. Сейчас, в минуту временного просветления, я сообщаю тебе, что, хотя и желаю тебе всякого зла за то, что ты увел у меня последнюю надежду прославиться, ты правильно подбирал друзей. Они тебя никогда не подводили. Не подведу и я.

И все же, зачем ты увел у меня Ундину, па-а-адлец ты такой? Я мог с ее помощью прославить себя в веках – ей надо было только единожды на ТВ спеть с группой «Белки» какую-то дурацкую песенку. Вернее, даже не спеть, а раскрыть рот «под фанеру» и пару-тройку раз дрыгнуть ногой. И все дела! И я, как ее агент, мог забыть о работе месяца на три!

И что ты в ней нашел?! Она же такая дура! Зачем ты взял ее с собой? Не по-ни-ма-ю! Я помню твоих женщин. Какие попадались достойные экземпляры! Помнишь ту полненькую с низко поставленной жопой и без двух передних зубов? А ту блондинку с протезом вместо ноги? Ах, какие были времена! Кстати, если тебе это интересно, я с этой твоей дурой – Ундиной – не спал. Честное слово! Ну да ладно, кто старое помянет... За «дуру» извини.

Я должен закончить письмо, пока еще могу соображать. Сейчас я скажу то, что вряд ли тебя обрадует. Приготовься. Придвинь стул. Присядь. Так будет легче. Не помешает также тяпнуть граммов двести... Приготовился? Тогда слушай. Тебя ищут. Кто ищет и почему – я до некоторого времени понятия не имел.

Ты знаешь, у меня связи и знакомства повсюду. И вот что мне стало известно. Некие люди интересуются тобой. Это строгие и архисерьезные люди! Повторяю, кто они такие, не знаю... Знаю только, что эти люди шутить не любят, они отслеживают все твои связи.

Кстати, твой дом... В общем, ты бы его не узнал. Кто-то побывал в нем. И не очень-то церемонился со всем тем, что там есть. Вернее, было... Ничего не взято – это я знаю точно, поскольку мне знакома там практически каждая вещь.

Я был у тебя дома во вторник. Все перевернуто, переломано, изодрано. Обивка на диванах и креслах распорота. В спальне изрезали на куски твое любимое, известное нескольким поколениям наших общих любовниц, кумачовое покрывало...

Слава Богу, уцелел рояль. Также не тронули копии Коровина. Высказываю осторожное предположение: возможно, разгром производила творческая бригада меломанов и почитателей замечательного таланта вышеупомянутого живописца...

А в остальном отделали твою квартирку, как Бог – черепаху. Похоже, искали что-то. Интересно, что?.. Не грязный же мой носок, который я по пьянке забыл у тебя?! Кстати, где он? Мне его очень не хватает. А запасного у меня нет... Не могу же я постоянно щеголять в одном носке!

А может, искали не что-то, а кого-то?.. Не знаю, стоит ли тебе возвращаться. По крайней мере, в ближайшие недели. Я бы на твоем месте погодил... Может, как-то все образуется, успокоится, рассосется. Эти бандюги, глядишь, будут гоняться тем временем за каким-нибудь другим идиотом: не до тебя будет и о тебе забудут...

Так раньше бывало... В тридцать седьмом, например. Мне дед рассказывал. Он чудом уцелел во время великих чисток. Он, в то время молодой бравый мужчина, проживал в коммунальной квартире в Кривоколенном переулке.

Когда за ним пришли, его, к счастью, не оказалось дома. Он заночевал у бабы, которая жила этажом выше. У нее как раз муж был в командировке... вот кому дед всю жизнь был обязан в церкви свечки ставить!

А он, подлец, ставил его жене... В общем, вместо деда чекисты, чтобы выполнить план по арестам врагов народа, замели первого попавшегося жильца этой квартиры. Им оказался бывший владелец дома, совершенно глухой девяностовосьмилетний старик, которому в дальнейшем было инкриминировано преступное участие в создании подпольной правооппортунистической сети террористов.

Он признался, что в планы этой широко разветвленной организации, имевшей свои филиалы почти во всех крупных городах страны, якобы входил захват Кремля с последующим арестом Советского правительства и расстрелом членов его на Красной площади у Лобного места.

Причем во время штурма большевистской цитадели древний старец, который, к слову, не мог передвигаться без посторонней помощи, – у него были парализованы ноги, – должен был осуществлять оперативное руководство одной из боевых моторизованных групп и во главе ее первым ворваться на территорию Кремля.

Надо ли говорить, что несчастный старик подписал все, что ему подсунули верные стражи революции, сами и придумавшие вышеупомянутую подпольную организацию.

Вот времена были! Что – по сравнению с ними – времена нынешние?.. А мы еще жалуемся, ворчим, ругаем власть...

Что-то ты, видно, натворил, ослик ты мой серый... Что? Почему разворотили твой дом?

...О разгроме заявила гадалка. Менты, по ее словам, приехали, посмотрели, задали ей кучу вопросов, потом отбыли, даже не опечатав квартиру. Вот такая у нас милиция.

Заканчиваю. Чувствую, на меня наваливается хандра – верный признак белой горячки. Пойду, нацежу себе лекарства. Храни тебя Господь! Береги Ундину. Она еще пригодится. Не потеряла ли она интерес к своим экзерсисам с предметами? Может ли она сдвинуть с места что-то тяжелее малярной кисти? Шучу... Прощай, похититель шансонеток, орущих, как пароходные сирены. Твой Юрок».

Я медленно сложил письмо и сунул его в карман. Я знал, о какой гадалке писал Юрок. То была соседка, тетя Шура. Никакая она не гадалка. Ей одной я, оставляя ключи от квартиры, сказал, куда еду.

Так... Значит, меня ищут... Я поежился.

Зачем им понадобилось кромсать обивку и ломать мебель? Ясно, они искали меня. А все перевернули потому, что были вне себя от досады, полагая, что упустили специалиста по сглазу. А рояль и картины не тронули по чистой случайности...

Здесь мне придется остановиться и приоткрыть завесу, скрывающую одну из моих самых сокровенных тайн.

Специалист по сглазу – это я. Это они так полагают. Хотя...

...Я давно корю себя за невольное убийство. А было ли оно, это убийство?..

Как-то, несколько лет назад, в одном баре на Остоженке я в одиночестве сидел за столиком и утолял жажду вином. Когда я перешел на крепкие напитки, ко мне подсел интеллигентного вида господин средних лет.

Я не возражал, потому что к этому времени пребывал в том состоянии, когда мне уже требовался собеседник. Разговор у нас с ним с самого начала возник какой-то странный. Что-то о природе таинственного. Я припомнил одну историю, бывшую со мной еще в юности.

С одной очень милой барышней я на пару дней отправился на дачу с намерением вольно попьянствовать и попрактиковаться в маленьких любовных шалостях.

Мы с моей подружкой очень мило проводили время, пока мне в какой-то момент не надоело хлестать водку и валяться в кровати. На меня вдруг что-то нашло. Мой взгляд как бы случайно упал на колоду карт, которая лежала на подоконнике.

Какая-то сила заставила меня встать и взять карты в руки. Я никогда не любил карточных игр. Не знал ни одного карточного фокуса. Но что-то подсказывало мне, что я могу содеять нечто необычное.

Держа карты рубашкой вверх на ладони руки, я принялся – не глядя! – извлекать их без разбора из колоды по одной и, показывая своей подружке, безошибочно называть: «туз бубен, трефовый король, червовый валет, шестерка треф...» И так все карты до последней, ни разу не ошибившись! Когда я назвал последнюю, а это оказалась, разумеется, пиковая дама, моя подружка с криком «Нечистая!..» упала в обморок.

«Интересно, очень интересно, – сказал мой интеллигентный собутыльник, – а вы никогда потом не пытались все это повторить?»

«Пытался, но, увы... – произнес я и в ту же секунду понял, что меня охватывает похожее чувство, как тогда с картами. – Хотите, я сейчас подниму вот того верзилу из-за стола, – сказал я, вроде дурачась и со смехом указывая на угрюмого бритоголового мужчину явно уголовного склада, – он у меня сейчас выйдет из бара и попадет под троллейбус?»

«Хочу, – тоже со смехом воскликнул коварный интеллигент, – хочу, очень даже хочу!»

Смутно сознавая, что это все шутка, я посмотрел на уголовника. Даю голову на отсечение, я его не гипнотизировал. Я даже не знаю, как это делается. Мое тогдашнее состояние трудно поддается описанию. Что-то сходное с одержимостью. Все чувства обострились до предела. Вернее, обнажились. Вот точное слово! Чувства обнажились. И я внутренним зрением как бы провидел, предсказывал для себя ход события.

Хмурый уголовник, сияя нимбом над бритой головой, встал из-за стола и неспешно направился к двери. Мой собеседник смотрел то на меня, то на бритоголового. А тот уже открывал дверь и выходил на тротуар.

Сквозь огромное витринное окно я увидел, как человек шагнул на проезжую часть и остановился. Маленький легковой автомобиль, заскрежетав тормозами и с визгом вильнув, промчался мимо. Человек неподвижно стоял на месте.

А несколько мгновений спустя подлетела кренящаяся назад темная громада троллейбуса. Я услышал омерзительный шлепающий удар человеческого тела о железо, и тут же громко, истерично, безобразно, многоголосо вскричала вся улица.

Все бросились к окну.

Троллейбус, развернутый боком к движению, раскачивал сорванными штангами, напоминая раненного пикадорами быка.

В десятке метров от него, отброшенное страшной силой удара, спиной привалившись к фонарному столбу, на залитом темной кровью асфальте лежало то, что еще мгновение назад было большим, сильным человеческим телом.

Теперь эта бесформенная гора мяса, оплывающая дымящейся кровью, в клочьях одежды, из которой торчали белоснежные страшные кости, – вызывала чувство отчуждающего ужаса.

Хмель разом вылетел у меня из головы.

«Чистая работа! – с уважением разглядывая меня, проговорил мнимый интеллигент. – Чистая работа, заслуживающая всяческого одобрения».

Не расплатившись, я пулей вылетел из бара.

Вот и прикиньте, убийство это или несчастный случай?
Забыл сказать, что перед тем, как толкнуть бритоголового под троллейбус, я его сглазил. Это я теперь понимаю, что сглазил. А тогда... Тогда я – не знаю почему? – подумал про себя: «Этот человек не встанет из-за стола (хотя знал, что встанет), не выйдет так внезапно на улицу (хотя знал, что выйдет), не шагнет безрассудно на мостовую (хотя знал, что шагнет), не попадет под троллейбус (хотя знал, – попадет!). И, видимо, эта неопределенность создавала тот фон, на котором разгулялся мой сатанинский дар.

...Месяца два назад мне позвонил некто, назвавшийся старым знакомым из бара. Я сразу понял, кто это. Он звонил многократно, и каждый раз я бросал трубку. Он не сердился и был настойчиво вежлив, несмотря на мой мат. Наконец, я сказал, что готов его выслушать.

«Я звоню, – начал он степенно, – по поручению одного очень влиятельного человека, который пока не считает нужным раскрывать свое инкогнито. По его мнению, вы можете принести огромную пользу обществу, и ваши способности будут востребованы и по достоинству оценены».

Когда я поинтересовался, кем они будут востребованы и кем будут оценены, он, помедлив, ответил, что в нашей стране, великой и несчастной России, есть силы, которым очень скоро понадобится помощь таких необычайно одаренных людей, как я.

Я вспомнил лагерную «феню», которой набрался в пивных от старых урок, и послал своего собеседника так далеко, что тот на какое-то время потерял дар речи.

Я слышал, как он злобно дышит в трубку. Потом он пришел в себя и принялся кричать, что найдет возможность изменить мое отношение к проблеме, которая волнует его влиятельных друзей.

В свою очередь я терпеливо объяснил ему, что, обладая известными ему способностями, могу без труда затолкать под троллейбус не только его самого, но и его влиятельных друзей вместе со всеми их родственниками, знакомыми и сослуживцами. И добавил, что если он позвонит еще раз, я тотчас же приступлю к осуществлению этой заманчивой идеи.

«Троллейбусов не хватит, – со злостью проскрипел фальшивый интеллигент. И с угрозой добавил: – Поверьте, у нас найдется немало способов...»

Я положил трубку. Больше он мне не звонил. Об угрозе я не забывал. Но страх перед ней со временем как-то ослаб и не мучил меня так остро, как поначалу.

А потом были Сан-Бенедетто, Венеция... Дина...

И все же я понимал, что в моем мирном отъезде с красивой девушкой за границу было что-то от неосознанного желания избавиться от опасности. Была опасность, была... Я ее чувствовал кожей.

...Однако вернемся к письму моего дорогого друга.

— Что-нибудь серьезное? – осторожно спросила Дина.

— Нет. Очередной закидон Юрка, – ответил я. – У него запой. Если не веришь, спроси Алекса.

Дина вопросительно взглянула на Алекса.

— Да, запой. И не просто запой. Белая горячка, – уверенно подтвердил тот, распуская нижнюю губу.

Наступило молчание. Дина апатично разглядывала речные трамвайчики, которые, как обыкновенные городские автобусы, приставали и отходили от пристани на другой стороне Большого канала, и что-то мурлыкала себе под нос.

Алекс не сводил ненавистного взгляда со стакана с апельсиновым соком. Его рука покоилась на ручке стоящей рядом плетеной корзины.

— Что это вы замолчали?.. – наконец нарушила молчание Дина.

— Какой разговор... без спиртного, – сокрушенно сказал Алекс. Похоже, он вдруг начал сознавать, что, лишив себя удовольствия выпивать, он не рассчитал силы.

Было видно, что он растерян. Он не знал, как себя вести в постоянно возникающих новых мизансценах. Во времени появились пустоты, которые он раньше не замечал и которые он теперь не знал чем заполнить. Раньше-то он знал...

Прежде все было привычно и понятно. Уважительное наклонение бутылки, бульканье драгоценной жидкости, торжественное произнесение тоста, – можно и без тоста, – выдох, опрокидывание содержимого стакана в пылающую страстным огнем утробу, кряканье, щелканье пальцами в воздухе, сладостный вздох (не вздох – песня!), поиски закуски в виде кильки пряного посола или горбушки черного хлеба.

А потом!.. Потом приходит возвышающее разум и душу наслаждение, которое берет свое начало в какой-то особой точке, отвечающей в человеческом теле за чувство неземного блаженства и расположенной где-то в таинственных глубинах желудка; и скоро оно, это ниспосланное нам на горе и счастье наслаждение, благодатными, нежными, пламенеющими потоками разливается по всему возрождающемуся к новой жизни телу!

И разговоры, разговоры, разговоры... Дымок сигареты... Повторим?..

Многозначительные паузы... Расширенные от положительных эмоций зрачки... Повторим?.. Ты меня уважаешь? Еще более многозначительные паузы. Повторим?..

Паузы становятся бесконечно многозначительными из-за постоянно нарастающей продолжительности... Осоловелые взгляды, устремленные в вечность.

А как плавно, надолго замирая, текла мудрая неторопливая беседа!

— Я, пожалуй, пойду, – сказал Алекс и вопросительно посмотрел на меня.

— Подожди, – я положил руку ему на плечо.

— Может, вы покажете мне Венецию? – оживился он.

Быть чичероне?! Господи!

— Только не это! – взорвался я. – Проси, что хочешь, но только не это!..

Я увидел, как Алекс сник. Он опустил голову, и виновато-удивленная улыбка появилась на его губах.

Я пожалел о сказанном.

Дина медленно повернула голову. Она посмотрела на меня далеким скорбным взглядом.

— Художник... Ты художник... – раздельно произнесла она. – Какой же ты, в задницу, художник, если... – она почти задыхалась, – если ты ни разу, – ни разу! – находясь в Италии, не был ни в одном музее?! Ты художник? Ты бездельник!

— Дина... – попытался я свести все к шутке, – ну, не могу я ходить по музеям! Художник, как и писатель, любит только свои собственные произведения.

— Я целыми днями слышу от тебя рассуждения, от которых меня мутит! Не у твоего Шварца комплекс Нарцисса, а у тебя! – Дина со злостью добавила: – Ты слабоумный неврастеник! Неудачник! Потерянное поколение!.. – она засмеялась. – Какое, к черту, потерянное поколение?! Знаешь, кто ты? Ты ничтожество! Ты тень самого себя!

— Дина, замолчи, – сказал я сквозь зубы.

— Правду не убьешь, – вдруг вмешался Алекс, – дай ей высказаться! Это же она не о тебе. Это она – о нас! Обо всех нас!!

— Ты вбил себе в голову, что мир обязан вертеться вокруг тебя, – Дина встала, – и ради тебя. Заруби себе на носу, он вертится сам по себе. Конечно, тебе это не нравится. И ты обозлен на него за это. Ты сам из себя сделал изгоя! Я думала, что понимаю тебя... Нет, нет, нет! Я больше так не могу!

— Дина, попей водицы со льдом, – холодно усмехнулся я. – Это тебя успокоит.

Но Дину было не остановить:

— Знаешь, что еще может тебя спасти? Ты должен честно признаться себе, что зауряден. Я понимаю, это нелегко, особенно если ты всю жизнь самому себе завышал оценки... Но это будет мужественно! И ты только вырастешь в собственных глазах! – Дина говорила громко и быстро. – А так ты ничем не лучше Шварца. Разница между вами в цене. И, как это для тебя ни печально, Шварц стоит дороже. У тебя же – непомерно великие амбиции. И талант мизерабля! Ты уверен, что ты гений? Кто тебе это сказал? Давно пора угомониться и заняться посильным делом...

— Например?
— Например, научиться чертить мелом кресты...

Я похолодел... Откуда она узнала? Дина опустилась на стул и заплакала.

— Вот она, беседа без выпивки! Не беседа... одно название, – сокрушенно произнес Алекс.

Истерика. Или почти истерика... Мне хотелось успокоить Дину. Но я был обижен. Я дулся и молчал.

Алекс встал и подошел к Дине. Он достал платок с монограммой «АВЭ» и протянул ей.

— Как вы меня расстроили! Еще одно такое переживание, и я, честное слово, не выдержу и развяжу! Вы же будете виноваты! И все же, Дина, должен вам сказать по секрету, что вы не правы. Бахметьев – это... он художник. Настоящий... Бахметьев, если честно, выше всех нас... Хотя он и подлец... Ах, если бы вы только знали, какой он подлец... Дети от разных женщин... Долги... Постоянные пьянки... Совращение малолетних... Ну же, Дина! Ради всего святого, успокойтесь! Уверяю, этот мерзавец не стоит ваших слез...

Нет, каков Алекс!

Я украдкой посмотрел по сторонам. На нервную вспышку Дины никто не обратил внимание.

Потом густой, вязкий туман опустился на меня. Сами собой закрылись глаза. Пред мысленным взором промелькнула вся моя жизнь, показавшаяся страшно короткой. Я вдруг понял, что почти все, что сказала Дина, – правда. Кроме таланта... Тут я готов был биться на смерть...

Я вспомнил о письме. И страх – верное свидетельство того, что тебе пока еще не безразлична жизнь – пробрал меня до основания. Знаете, где у перепуганного человека находится основание? Знаете? Теперь и я знаю. Там, где у наших предков был хвост. И я почувствовал, как этот хвост трепещет от страха.

До этого – по жизни – я привык считать себя вольным стрелком. Пусть не очень метким, но в меру расчетливым, хладнокровным и лишенным пустых предрассудков.

А теперь, похоже, придется смириться с ролью жертвы, на которую идет охота. Мало того что это было непривычно – это было омерзительно. А что если они меня загонят в угол и прикончат? Я затосковал...

— Милый, ты уснул? – услышал я. Я открыл глаза. Совсем близко от своего лица я увидел ласковые, смеющиеся глаза Дины. Она шепнула мне на ухо:

— Я хочу...

— Прямо сейчас? – спросил я, начиная соображать, что вспышка Дины, ее яростная и обидная речь, ее истерика, – не более чем навеянные внезапным сном фантазии.

Или опять гипноз? Я пристально посмотрел в глаза Дины. Она уклончиво улыбнулась... Ну и стерва...

— Дина! Прошу тебя, – взмолился я, – не ставь больше на мне своих дурацких опытов!

Алекс с недоумением переводил взгляд с Дины на меня.

— Она меня гипнотизирует, – пожаловался я ему. – А недавно такое учудила! На моих глазах пустила под откос скорый «Рим-Неаполь»!

— Да вам цены нет! – вскричал Алекс. – А что вы еще умеете, драгоценная моя?

Вместо ответа Дина выстрелила глазами в корзину, и тут же бутылка коньяка, как будто схваченная невидимой рукой, поднялась в воздух и сама собой встала на столик.

Мы с Алексом, ошеломленные, следили за чудом. Алекс облизал сухие губы.

— Это намек? – спросил он, не скрывая ликования. – Как же мне быть? Ведь я завязал!..

Глава 8


...К вечеру мы надрались, как это бывало не раз в прошлом. Но я убедился, что воздух Венеции действует благотворно не только на влюбленных, но и на пропойц.

Мы не оглашали туристическое пространство волшебного города пьяными воплями, не буянили, как это принято у нас на Руси, не задирали прохожих, не разбивали витрин, не дрались между собой.

Мы вели себя миролюбиво и достойно, даже с официантами ночного бара, о котором речь пойдет ниже, обошлись вполне по-дружески: мы щедро одарили их, всучив – вместо чаевых – юбилейную корзину с фруктами и бутылкой коньяка.

А поначалу мы с этой корзиной не расставались, бережно перенося ее из ресторанчика в ресторанчик. Корзина придавала нам слегка экстравагантный вид.

Поменяв несколько питейных заведений, мы, в конце концов, закрепились – уже окончательно – в ночном баре со странным названием «Dopo», что по-итальянски означает «После», где был фантастический набор спиртного и никакой закуски, кроме соленых орешков.

Перед недовольным Алексом, обожающим хорошо поесть, возвышалась гора оберток, которую он запретил убирать, всем своим несчастным видом показывая, какие терпит муки, закусывая соленым арахисом и миндалем. Он сожрал этих орехов, по моим подсчетам, не меньше пуда, и настроение у него от этого не улучшилось.

Мы пили с таким азартом, будто не виделись много лет. Каждый из нас, дорвавшись до выпивки, жалел, что его возможности ограничены лишь одним желудком.

Сначала мы почти не пьянели, и это еще больше раззадоривало нас.

На этот – начальный – период пришелся весьма, на мой взгляд, занимательный разговор, в котором участвовали все три заинтересованные стороны.

Алекс принялся хвастать своим умением парить над крышами домов. По его словам, в последнее время это стало его любимым занятием. Чем-то вроде регулярного вечернего моциона. Вместо освежающей пешей прогулки. Или стакана кефира перед сном.

— Нет ничего лучше! – орал он с восторгом. – Летать, не боясь разбиться! Как это прекрасно! Как увлекательно! Хотите, покажу?

И Алекс, посмотрев по сторонам, хитро нам подмигнул. Потом он принялся вбирать в себя воздух, будто хотел раздуться наподобие воздушного шара.

Его породистое лицо стало быстро-быстро покрываться бурыми пятнами. На наших глазах он раздулся, как беременная жаба. Мы с Диной услышали, как разошлась по швам рубашка и затрещала брючная молния.

Тело Алекса, вдруг ставшее невероятно огромным, пухлым, будто его накачали велосипедным насосом, медленно, заваливаясь на правый бок, пошло вверх. Боясь лишиться собутыльника, мы с Диной вцепились в Алекса четырьмя руками и притянули назад к стулу.

— Обожрался орехами, – с досадой прокряхтел Алекс, обвисая боками и животом, – тяговая сила не та. Не та! Эх, если бы не эти дурацкие орехи...

Он еще долго сокрушался, пеняя на орехи, невообразимо жаркий климат и слабое здоровье, поколебавшееся в последнее время из-за вредоносного воздержания. Потом понемногу успокоился, целиком отдавшись увлекательнейшему занятию дегустации горячительных напитков с неизвестными ему, манящими названиями, которые во множестве водились в этом виноводочном рае.

Дина, наконец, призналась, что умению передвигать предметы научилась у своей бабки-цыганки, которая на любительском уровне обожала на досуге развлекать себя и своего мужа, синебородого цыганского барона, гаданием, ворожбой и прочими интересными штучками. Дина нам рассказала, что это были за «штучки».

Бабка однажды усилием воли, правда, чуть не лопнув от натуги, повалила на своего благоверного двухсотлетний дуб, под которым был разбит шатер этого всемогущего цыганского повелителя. В шатре он пребывал не один, а с молоденькой, стройной, как лань, красавицей Глашей, которую старый сатир метил на место подурневшей супруги.

От увечья или смерти любвеобильного барона спас медный шлем древнего печенега, который он, барон, зная опасный нрав ревнивой жены, предусмотрительно надел на свою буйную головушку перед началом любовных утех. Накануне этот шлем по его приказу был выкраден из краеведческого музея.

Суровая бабка видела, как бородатый селадон, выбравшись из-под превращенного в лохмотья шатра, долго качал всклокоченной головой, с уважением рассматривая помятый шлем, и, в конце концов, велел вернуть его краеведам.

Спасительный шлем был водворен обратно в музей, где и занял почетное место между гребнем из бронзы и кольчугой древнерусского воина, изготовленной местной артелью по производству панцирных сеток для кроватей. По мнению суеверного барона, шлем, выполнивший столь благородную роль, не должен был быть причастен к греху воровства.

Одумавшийся барон коленопреклоненно вымолил у жены прощение, а красавица Глаша в наказание за грехопадение была отдана замуж за русского...

Подошла моя очередь.

— К сожалению, я не могу предъявить вам ничего, кроме сглаза, – сказал я кротко.

— Интересно! – вскричал Алекс. Выпустив из себя воздух, он приобрел свой обычный вид. То есть вид кочующего по жизни праздного наблюдателя. Он продолжал набивать себя орехами, как готовящийся к процедуре заклания индейский петух. – Очень интересно! – пылко повторил он.

— То же самое однажды сказал мне один мерзавец, – умерил я восторги Алекса.

У меня развязался язык. Мне надоело носить в себе тайну...

И я поведал им историю о погибшем от моего дурного глаза несчастном бритоголовом уголовнике. Не забыл рассказать и про телефонные угрозы интеллигентного негодяя.

Дина задумалась.

А Алекс был, казалось, разочарован.

— Какой же это сглаз... Так, скорее, совпадение. А этот интеллигентный настойчивый гражданин, возможно, просто сумасшедший.

В какой-то момент мне стало на все наплевать. И я был уже изрядно на взводе.

— Ты что, не читал письма?

Он отрицательно мотнул головой.

Я протянул ему конверт с письмом:

— Полагаю, там ты найдешь ответ, при условии, если задумаешься и сопоставишь... – я посмотрел на Дину и решил: – Чего уж там, читай вслух...

По мере того как Алекс читал послание Юрка, менялось выражение его лица. Сначала оно было равнодушным, потом заинтересованным, а к концу стало озадаченно-удивленным. Видимо, он сопоставил... Дина задумчиво посмотрела на меня. Я заметил, что Алекс, читая, деликатно пропустил все, что касалось Дины.

— Ну?.. – спросил я, когда он вернул мне письмо.

— Странно как-то. Не понимаю, мы же пьянствовали вместе... И Юрок, вроде, никуда не отлучался... Когда он успел попасть в твою квартиру? И почему он ничего мне не сказал? Одно слово, допились... А Юрка жалко... – он бросил в рот горсть орехов, – да и тебя... Да, неприятное письмецо... Вообще-то я что-то предчувствовал...

Что Алекс имел в виду?..

— А если они тебя найдут? – заволновалась вдруг Дина. – Тебе нельзя возвращаться домой! Где ты будешь жить?

— Останусь в Венеции... Куплю себе красный пиратский платок и поступлю в гондольеры. Или буду жить у тебя. Кстати, я даже не знаю, где ты живешь...

— Мы можем жить у меня, на Арбате. У нас с сестрой там большой собственный дом...

Я с удивлением посмотрел на девушку.

— Святые угодники, большой собственный дом на Арбате! – воскликнул Алекс. – Там, случайно, не найдется местечка для меня?

— Может, и найдется... – сказала Дина и посмотрела на меня.

— Не найдется, – перебил я Дину, – самим, понимаешь, жить негде...

— Сестра такая же хорошенькая, как и вы, богиня? – продолжал расспросы Алекс.

— Дина! – возмутился я, – Что происходит? Сначала этот свихнувшийся на сексе итальянец, теперь Алекс... Все мечтают о твоих подружках или юных родственницах!

Дина пожала плечами:

— Разве я виновата? И потом, моя сестра замужем...

— Я не спрашиваю вас, замужем ли она, – стараясь не раздражаться, пояснил Алекс. – Я спрашиваю, хороша ли она собой?

— Володя, ее муж, был чемпионом по боксу. В тяжелом весе...

— Дина! Вы несносны! – заорал Алекс, – Я сам был чемпионом в тяжелом весе! В тысяча девятьсот девяносто втором году я в пивной на станции Покровское-Стрешнево выпил полутора литра водки...

— Очень даже хорошенькая, – лукаво улыбнулась Дина, – могу вас с ней познакомить...

— Ладно уж. Теперь не надо. Вы, Дина, отбили у меня всякую охоту знакомиться с вашей сестрой, – он повернулся ко мне: – Как ты можешь дружить с этой ведьмой?

— Сам удивляюсь...

— Я тебе дам орден, если ты сглазишь свою очаровательную подругу, эту липовую цыганскую виконтессу! Старик, хочешь орден?

— Орден хочу, но Дину сглазить не могу... А хотелось бы...

— А других?..

— Других?.. Но мне необходимо для этого войти... в особое состояние. Это трудно.

— Ничего не трудно! Я же вхожу. И летаю. Я тебе объяснял, во всяком деле – будь то полеты во сне и наяву или волшебство – надо только хорошенько захотеть и напрячься. Напрягись, касатик!

Я подумал, а почему бы не попытаться?

И получилось!

В поисках объекта для проведения эксперимента я огляделся.

За соседним столом две немолодые любительницы приключений обменивались короткими фразами, часто приникая ярко накрашенными губами к фужерам с белым вином. Как только мой взгляд упал на них, они напряглись и распрямили полные, будто налитые свинцом, плечи. Их лица в лиловых морщинах приняли выражение готовности номер один. Нет, эти не подходят, пусть живут в ожидании кривых улыбок Фортуны.

Мои глаза продолжили поиски...

Одинокий молодой человек, похоже, русский из провинции, беспрестанно трепался по мобильнику, много пил и при этом надменно поглядывал поверх голов посетителей. У него был вид хозяина Земного Шара, который решил в виде исключения сделать человечеству одолжение, проведя один вечер в обычном баре в обществе простых смертных. Этот тоже не годился – пьет, понимаешь, стаканами и как-то уж слишком коротко подстрижен...

Три девушки, сияя свежими лицами, с которых не сходили одинаковые улыбки, старательно делали вид, что смотрят только друг на друга. Ну, эти чрезмерно обыденны, подумал я, а заурядность не способна вызывать сильное чувство...

А мне нужно было возбудиться!

А дальше, за другими столиками, еще какие-то рожи, плывущие разноцветными пятнами в легком сигаретном тумане... Как можно сглазить того, кого не видишь?

И тут мои глаза, наконец, нашли то, что нужно.

...Жертвой моего эксперимента стал полный пожилой американец с удивительно неприятным лицом, который в угоду некоей юной светловолосой спутнице (любовнице? жене?) сидел, свесив свои жирные окорока, на высокой табуреточке и наливался коктейлями. Он делал это, не скрывая отвращения.

Американец свиными глазками разглядывал бармена и презрительно морщил сиреневые губы. Девушка была очаровательна. По всему было видно, что американцу давно осточертело сидеть на неудобном высоком табурете, пить опасные для его пошаливающего в последнее время здоровья коктейли, и он с величайшей радостью отправился бы с блондинкой в номера.

Но с барышней в этот момент, и он, похоже, понимал это, справиться было нелегко: она находилась в угаре того бесшабашного веселья, за которым часто следуют битье зеркал, пощечины официантам, делание сцен малознакомым мужчинам, истеричные вскрики и прочие веселенькие трюки в том же роде.

Блондинка громко хохотала, поминутно вскакивала, что-то рассказывала толстяку, яростно жестикулируя загорелыми руками, резко садилась, опять вскакивала, опять хохотала и часто прикладывалась к бокалу с вином. Мне показалась, что в глазах девчонки я увидел глубоко запрятанный ужас...

— Хочешь, – спросил я Алекса, показывая глазами на американца, – я его сейчас?..

— Хочу, – жарко прошептал пожиратель миндаля, – освободи девочку...

Я мельком посмотрел на эту пару. Дина и Алекс замерли. Я лениво подумал, вот же какая несправедливость! – этот жирный мясник будет сегодня ночью лежать в одной постели с белокурой девушкой, будет наслаждаться ее юной прелестью, целовать своими лиловыми губами ее свежий, почти детский, рот... И в это же самое время красивый Алекс будет спать один! А то, что он будет спать один, я знал совершенно точно! Несмотря на все его басни о знакомстве с какой-то мифической богачкой, с которой Алекс якобы познакомился в самолете...

И я понял, что этого не будет, не доберется жирный американец до своей гостиницы и не будет сиреневых поцелуев в номере, провонявшем дезодорантами тысяч постояльцев, не будет он, по-стариковски сопя, елозя и наваливаясь дряблым своим животом, наслаждаться юным телом красивой девчонки!

Этого не будет, потому что... Уверенность неразрывно сплелась с сомнением, потом какое-то неведомое, но безошибочное чувство, похожее на наваждение, дало мне знать, что я нахожусь в зависимости от этого человека и что он тоже теперь неразрывно связан со мной.

Я успел еще раз подумать, что не судьба ему сегодня держать в объятиях белокурую красотку, как в этот момент...

Все увидели, как толстяк стал заваливаться на стойку. Он издал жалкий стон, похожий на крик чайки. Потом, хватая толстыми пальцами воздух, медленно и, как показалось, осторожно лег всем лицом на барную стойку. Потом сполз с высокого стула и спиной мягко упал на кафельные плитки пола. Некоторое время все, остолбенев, смотрели, как колыхался, постепенно успокаиваясь, огромный живот американца.

Наконец гробовое молчание разорвал короткий взвизг прекрасной блондинки.

— Надеюсь, ты его не насмерть?.. Он встанет? – тихо спросила меня Дина.

— Думаю, он просто выпил слишком много коктейлей, – холодно сказал я, – не хорошо в его возрасте злоупотреблять спиртным. Пусть это будет ему уроком...

Официант и бармен, дружно взяв американца под руки, попытались усадить его опять на стул. Кто-то брызгал на него водой. Девица с бледным, озабоченным лицом хлопотала над толстяком, обмахивая того носовым платком. Американец тяжело дышал, и глаза его были закрыты.

Всеобщий столбняк прошел, и бар опять глухо и невнятно заговорил на множестве языков.

— Высокий класс! – воскликнул Алекс, с восхищением глядя на меня. – Я же говорил, тебе надо только хорошенько поднапрячься. И девочка свободна! Ах, как ты был хорош, Серж! Как великолепен! Послушайте, други! Теперь весь мир у наших ног! Дина может черт знает что наколдовать. Ты, в чем мы только что убедились, обладаешь даром сглазить кого угодно. Я летаю!.. В наших руках сила, с которой не сладит никто!

В общем, Алекс воспламенил мое воображение.

Тут же, в баре, под возобновившиеся ликующе-истеричные вскрики блондинки и надсадные стоны ее постепенно приходящего в себя кавалера, мы приступили к военному совету.

Вспоминая этот совет, я не могу не удивляться нашей тогдашней наивности, глупости и отсутствию здравого смысла.

То, что человек с легкостью грешит, пускается в авантюры, совершает элементарные ошибки, становится жертвой примитивного обмана – суть следствие его непреодолимого, извечного ожидания чуда. И слепой веры в свою исключительность.

Это понятно и простительно для людей молодых и доверчивых.

Но я и Алекс, люди, побитые жизнью, не верящие не только в чудеса, но и просто не верящие никому и ни во что и главное – самим себе, как мы могли прельститься кажущейся легкостью, с какой задумали добиться славы и богатства?!

Мы, словно, забыли, что мир существует независимо от нашего сознания, что ему нет никакого дела до нас, и он прекрасно обойдется без нас. Мы вдруг вообразили, что мы и есть тот самый центр Вселенной, который ученые разыскивают уже много лет и никак не могут найти.

Вместо того чтобы, не торопясь, подготовиться к рациональному использованию наших вдруг открывшихся талантов, мы (исключая Дину), окрыленные и воодушевленные первыми успехами, рвались немедля приступить к претворению иллюзорных проектов в жизнь.

Повторяю, это понятно и простительно для молодых людей. Вроде Дины. Но, кстати, именно она и проявила неожиданное для ее возраста благоразумие и скептицизм.

— Я буду летать под облаками и указывать людям путь к счастью! – мечтал Алекс, жуя орехи.

— Указывать? – вскинула брови Дина.

— Да. Указывать.

— Чем?

— Чем, чем... Указательным пальцем! Не беспокойтесь, богиня, уж я-то найду, чем указывать!

— А я активно займусь сглазом всяких плохоньких людишек и так перетасую их всех... – мечтал и я, думая о своих врагах в Академии.

— И это все?! Как мелко! Неужели это ваши пределы? У вас воображение дятлов! Подумайте, вспомните, о чем вы мечтали в детстве? Кем хотели стать?

— Я в детстве хотел стать пожарным, – смущаясь, вспомнил Алекс, – у них такие красивые каски!

— А ты?..

— Я с детства мечтал о том, чтобы меня не спрашивали, о чем я мечтаю...

Я повернулся и посмотрел на толстяка. Он опять пил свои коктейли. Но вид у него был неважный. Вряд ли он сегодня ночью оседлает свою блондинку, подумал я с неожиданным сожалением. Судя по всему, ему вообще недолго осталось наслаждаться жизнью.

Он знает, что некрасив. Даже уродлив, со своим нелепым животом, одышкой и поросячьими глазками. Знает, что эта прелестная девушка ложится с ним в постель из-за денег. Хотя она и клянется, что любит его больше жизни. И он страдает. Мне становится его жаль...

И вдруг я вижу, как блондинка кладет на жирное плечо американца свою прекрасную руку, наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Лицо толстяка неожиданно расплывается в широкой, доброй улыбке. Он нежно целует девушку в розовую щеку, произносит тихо какие-то слова в ответ, встает, кладет деньги на стойку бара, и они уходят...

— Дина, – спрашиваю я, – бывает добрый сглаз?

— Почем я знаю? Скажи-ка лучше, зачем ты сглазил этого бедолагу?

— Подвернулся...

— Дина, милочка, – вежливо спросил Алекс, – а к чему стремитесь вы? Как вы думаете использовать ваш дар?

Дина думала недолго:

— Когда-то я мечтала стать певицей...

Я засмеялся. Дина странно посмотрела на меня.

Мы с Алексом еще какое-то время вслух строили планы. Я предлагал определить его в цирк, где он, по моему мнению, мог стать мировой знаменитостью, летая под куполом без страховки.

Алекс рекомендовал мне на расстоянии сглазить Юрка, чтобы навсегда вышибить из него белую горячку. Я выразил серьезные опасения. Я сказал, что усилия, которые мне придется на это потратить, могут, я допускаю, заставить Землю крутиться в обратную сторону, но на горячку Юрка их может не хватить.

Я советовал Алексу совершить пробный полет над площадью Сан-Марко. Это привлечет толпы зевак. Потом примчатся телевизионщики, и все: всемирная слава в кармане.

Алекс поморщился. Он был против дешевой рекламы. И потом, сказал он, ему после попоек плохо летается.

Далеко за полночь мы покинули гостеприимный бар и, поплутав по улочкам, разбрелись по своим отелям.

...Утром, проснувшись, я долго лежал с закрытыми глазами, слыша, как мне казалось, рядом легкое дыхание Дины.

Мое воображение приятно тревожили открывающиеся возможности. Подумать только, я могу запросто распоряжаться жизнями тысяч и тысяч людей!

Но, похоже, правильно говорила Дина: и у меня и у Алекса воображение ни к черту. Я не знал, как смогу воспользоваться своим даром. И имею ли моральное право распоряжаться чужими жизнями? Не дело это человека, даже если он полководец или император. А что говорить обо мне?

Кто я такой, чтобы отправлять по собственному капризу человека в ту сторону, которую я ему изберу? Я что, Всевышний? Могу ли я, в угоду своим страстям, кого-то отодвинуть и занять его место? Кто управляет везением? Удачей? Случаем? Я хочу взять это на себя? Нарушить мировую гармонию, которая мне, видите ли, представляется беспорядком, анархией и абсурдом?

Когда накануне в баре я говорил о заветном своем желании, я не был искренен.

Я ведь художник. И всегда хотел быть художником.

Я сознавал, что не менее талантлив, чем те, кто, начав одновременно со мной, добился если не славы, то шумного успеха. И я был не глупее многих из них. Да, я, к сожалению, много пил. Но я и много работал. Да и те, другие, пили не меньше. Видимо, дело не в этом... А в чем?

Теперь я мог убрать со своего пути любого конкурента. Того же Шварца. И занять его место...

Мне захотелось ласки. У меня есть прекрасная Дина, подумал я счастливо, которая всегда с радостью открывает мне свои нежные объятья! Достаточно протянуть руку...

Последние дни во мне возникло давно и далеко запрятанное чувство... Влюбиться в мои годы... Это чувство пугало меня. Ведь всегда любовь для меня заканчивалась одинаково. Разлукой. Иногда – навеки. Но губительному и прекрасному желанию испытать все вновь я противиться не мог...

Я шел по шаткому мостику любви, как путешественник, у которого отказал вестибулярный аппарат. Я каждую минуту мог потерять равновесие и рухнуть с моста в мутную реку с нечистотами. Но я был готов идти по этому мостику, потому что уже любил Дину...

Моя рука скользнула под одеяло, но вместо теплого тела я обнаружил прохладную пустоту.

Я встал и принялся рыскать по номеру.

На журнальном столике я обнаружил записку. То, что я там прочитал, меня ошеломило.

Дина просила ее не искать. Она поняла, что у нас нет будущего. Мы слишком разные... «Прости, – писала она, – но я героиня не твоего романа».

Эту фразу Дина у кого-то украла.

Была в этих ее словах некая уколовшая и унизившая меня игривость.

Дальше я не читал. Слава Богу, подумал я, что вся эта история с моей любовью еще не достигла кульминации. Так сказать – апогея. Я любил Дину, но не до безумия...

Или до безумия?..

Застучало в висках, голова наполнилась гулом. Я сел на кровать. Попытался собраться с мыслями. Не считая необременительных, непродолжительных связей с милыми девушками, я долгие годы жил один. И к этому привык. Появилась Дина. Она быстро заняла пустующее местечко в моем сердце. И теперь это место опять будет пусто... В общем, надо свыкнуться с мыслью, что ничего в моей жизни не изменилось. Просто опять я одинок. И всё...

— Вот так клюква! – сказал я сам себе, криво улыбаясь и пытаясь отнестись к случившемуся с юмором. – Отобрали у бутуза любимую игрушку...

Я повертел записку. «...не твоего романа». Идиотизм какой-то!..

Сказать по правде, я чувствовал себя глубоко уязвленным. Я привык к иному развития отношений. Впервые меня бросила женщина...

Остающемуся на перроне, это общеизвестно, всегда горче, нежели тому, кто, плюща нос о мутное вагонное стекло, рассеянно ловит прощальные взгляды провожающих, и чье воображение уже захвачено предвкушением новых впечатлений, встреч с новыми городами и новыми людьми, которые он увидит завтра.

Сейчас мне понадобится все мое хладнокровие. Попробую разобраться спокойно. Что же произошло?

Когда я этого меньше всего ожидал, хлипкий мостик подо мной покачнулся, вестибулярный аппарат, до той поры надежный, неожиданно дал сбой, и я рухнул-таки в реку с нечистотами.

Возникало множество «почему». Например, почему она ушла так неожиданно? К чему эти искусственные ходы? Без объяснений? И выяснений отношений? Исчезать таким дурацким, таким театральным, чисто женским, манером? И еще эта записка...

К чувству утраты добавилась обида.

Вообще, почему она меня бросила? С кем теперь она будет? Или она уже с кем-то?

Не успокаивала мысль, что они даже и великого и неотразимого Наполеошу надували.

Я посмотрел на часы. Шесть утра. О сне не могло быть и речи. Я побрился. Минут двадцать простоял под ледяным душем, как бы смывая с себя все, что налипло на кожу при падении в мифическую реку.

Обмотав чресла махровым полотенцем, я вышел на лоджию. Привычная картина – набившие оскомину венецианские рекламные красоты. Город грязных каналов и площадей, раскачивающихся на гнилых сваях, проклятый городишко, засаленный глазами миллионов жадных до впечатлений туристов со всех концов света.

Он был мне не интересен.

Немного потоптавшись на холодном кафельном полу и покрывшись мурашками от свежего утреннего бриза, я принял решение.

Настало время прощаться с городом, подарившим мне придуманную мною самим романтическую любовь.

На сердце появился еще один шрам.

Меня охватило дремучее желание заползти в пещеру. Чтобы зализать раны.

Почему Дина оставила меня именно тогда, когда мне грозила опасность?

...Расплатившись за номер и оставив портье деньги за арендованную машину, я утром следующего дня вместе с Алексом вылетел в Москву.



Теги:





0


Комментарии


Комментировать

login
password*

Еше свежачок
18:03  08-12-2016
: [0] [Было дело]
Пашка Кукарцев уже давно зазывал меня в гости. Но я оброс жирком, обленился. Да и ехать в Сибирь мне было лень. Как представишь себе, что трое суток придется находиться в замкнутом пространстве с вахтовиками, орущими детьми и запахом свежезаваренных бич пакетов....
11:51  08-12-2016
: [0] [Было дело]
- А сейчас мы раздадим вам опросные листы с таблицей, где в пустых графах надо будет записать придуманные вами соответствующие вопросы, - сказал очкарик, - Это будет мини-тест, как вы усвоили материал. Времени на это даётся десять минут.
Тенгиз напрягся....
08:07  05-12-2016
: [102] [Было дело]
Где-то над нами всеми
Ржут прекрасные лошади.
В гривы вплетая сено,
Клевер взметая порошей.

Там, где на каждой ветке
В оптике лунной росы
Видно, как в строгой размете
Тикают наши часы.

Там, где озера краше
Там, где нет края небес....
11:14  29-11-2016
: [27] [Было дело]
Был со мной такой случай.. в аптекоуправлении, где я работал старшим фармацевтом-инспектором, нам выдавали металлические печати, которыми мы опломбировали аптеку, когда заканчивали рабочий день.. печатку по пьянке я терял часто, отсутствие у меня которой грозило мне увольнением....
18:50  27-11-2016
: [17] [Было дело]
С мертвыми уже ни о чем не поговоришь...
Когда "черные вороны" начали забрасывать стылыми комьями земли могилу, сочувствующие, словно грибники, разбрелись по новому кладбищу. Еще бы, пятое кладбище для двадцатитысячного городишки- это совсем не мало....