Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Было дело:: - Меловой крест - роман, главы 22 - 23

Меловой крест - роман, главы 22 - 23

Автор: вионор меретуков
   [ принято к публикации 13:54  08-12-2013 | Na | Просмотров: 359]
Глава 22

Трудно расставаться с полюбившимся героем, но жизнь не книга, и ее не перепишешь. Обратите внимание, опять банальность...

Умер Юрок... (Хотя это и отдает кощунством, но так и хочется сказать, что он умер для того, чтобы своей смертью оживить сюжет).

Не знаю, как читателю, а мне Юрок нравился. В нем было что-то... – я прощаю себе эту невинную нескромность – что-то от меня самого. Но Юрок так много наговорил за последние месяцы о своей неизбежной кончине, что просто не мог не умереть. Да и врачи оказали ему в этом посильную помощь. Особенно легендарный Цвибельфович, если только Юрок его не выдумал...

Умер Юрок, как и жил до последнего времени, во сне.

Не могу сказать, что его смерть не потрясла меня.

Во-первых, с прискорбием приходилось признать, что засбоил мой сглаз. А это многое меняло...

Во-вторых, Юрок так часто умирал, что этим невольно приучил нас к мысли, что он, по всей видимости, так закалил свой организм испытаниями на прочность, что теперь уже никогда не умрет, и все его бесконечные разговоры о страхе перед смертью – не более чем легкая разминка перед марафонским забегом в бессмертие.

Поэтому не только я, но и Алекс и Шварц сразу примчались в морг, как бы надеясь, что Юрок (а он уже был там...) умер не до конца и еще успеет нам объяснить, как это его так неожиданно для всех угораздило сыграть в ящик. Как он это нам объяснит, мы не представляли. Может, намекнет как-то, знак подаст...

— Умер и умер... Все помрем, и ничего особенного в этом нет, – сказал, по слухам, бессердечный Бова, когда ему сообщили о смерти Юрка, – жил-жил человек и помер. Обычное дело... Ежедневно в мире помирает несколько миллионов человек... И ничего... Я всегда говорил, что все мы стоим в очереди перед могильной ямой... Сейчас, значит, подошел его черед. Жалко, конечно, – говорят, лицемерно вздохнул Бова, радуясь, что умер опять не он, – но этот Король писал такие книги, такие книги! Какие я никогда бы не дал читать своим детям... если б они у меня были!

И, удивительное дело, не приехал, подлец, на похороны, где мог покрасоваться перед народом, и отказал Юрку в прощальном слове!

Приехал он, минуя главные поминки, которые вроде бы все-таки организовал Союз, ко мне. Как раз, когда все садились за стол. Но об этом ниже...

...Умер Юрок, поправ логику и законы литературной композиции и лишив меня шанса довершить его образ новыми черточками и деталями. Умер, ушел в Небытие, исчез вместе со своими вечными вопросами, так и оставшимися без ответа. Забрал с собой – куда? – свои страхи перед смертью и умение радоваться жизни.

...Алекс, Шварц и я бродили по убогому больничному парку, не решаясь зайти в морг.

Морг, как и положено, мрачное одноэтажное здание с желтыми стенами, изрытыми облупленной штукатуркой, низкими, закрашенными светло-голубой краской окнами, стоял в глубине парка, на небольшом, явно искусственном холме, господствуя над местностью и как бы символизируя извечное верховенство смерти над жизнью.

Казалась, что морг стоит на скифском кургане, набитом костями наших разношерстных предков, пополняя его свежими костями и поднимаясь на них все выше и выше – прямо к небу. Наверно, морг будет подниматься еще очень долго и успокоится лишь тогда, когда на земле не останется ни одного живого человека.

— Надо почаще вспоминать, что жизнь каждому из нас дана случайно. Выпал счастливый билетик – и ты родился. Везение, одним словом. Вот и Юрку повезло... – сказал Алекс.

— Повезло, что он умер?! Да что с тобой? – изумился я. Не хватало еще только в этом заповеднике печали философствующего Алекса. Шварц отрешенно смотрел в противоположную от морга сторону, вероятно, с трудом пропуская в себя мысль о смерти собственной, куда более страшной, чем очередная смерть одного из его друзей.

— Юрку повезло вдвойне. Он еще и счастливо умер... – все-таки сказал он. И, насупившись, добавил: – Всем бы такое счастье... Кто знает, что нам уготовано? Как мы умрем? Где? Хорошо, если в своих постелях... – он задумчиво большим пальцем поскреб подбородок.

Только сейчас до нас стал доходить весь идиотизм ситуации. Трое взрослых, трезвых мужчин примчались, как ненормальные, к другу, которому уже не в силах помочь, и зачем-то шастают по кустам возле морга... Очень мы нужны сейчас мертвому Юрку.

Но отступать было поздно. Раз уж приехали...

...Мы без стука вошли в двери морга.

Полупьяный патологоанатом перестал ворчать, как только Шварц утихомирил его десятидолларовой бумажкой.

Патологоанатом в своем нечистом халате и съехавшей на затылок шапочке ухватками и недовольным видом напоминал торговца мясом, которого оторвали от деревянной колоды и топора.

Он лениво махнул рукой, и мы гуськом двинулись за ним.

Стараясь не дышать, узеньким коридорчиком, мимо одной комнаты, в котором пожилая женщина ножом с широким и коротким лезвием кроила буханку черного хлеба, мимо другой – непроглядно темной, видимо, с зашторенными окнами, мы прошли в прозекторскую и увидели мраморный стол, а на нем – лежащее на спине тело нашего друга. Грудная клетка была вскрыта, и окровавленные ребра ее торчали вверх.

Шварц закрыл глаза и покачнулся.

Рядом со столом стояло большое ведро с синей надписью «морг» на мятом боку, и в нем что-то красно-черное, влажное, страшное и, видно, тяжелое...

Алекс шагнул к трупу.

— Ну и вид у тебя, братец, – сказал он хриплым голосом, – да ты, поди, совсем мертвый...

— Это точно, – вяло откликнулся патологоанатом, и сумрачно пошутил: – мертвее не бывает. Я тут немного его, – он кивнул на тело, – выпотрошил, уж простите мне покойницкую терминологию, так что вид у него действительно непрезентабельный. Но что поделать? Порядок такой... Оживить я его, конечно, не оживлю, но к похоронам подготовлю должным образом – припомажу, нафабрю, будет, как новенький, не узнаете... Так что, не волнуйтесь. А вы кем приходитесь покойному, уж не родственник ли? – спросил он в надежде еще заработать. – Господи, да вам плохо, голубчик! Знал бы я, что вы такие... слабонервный...

— Идем отсюда к чертовой матери, – пробормотал Алекс и повернул ко мне белое лицо.

По больничному парку Алекс несся, припадая то на одну, то на другую ногу. Мы с Сёмой взмокли, его догоняя.

Потом Алекс понемногу успокоился и перешел на дромадерский шаг, а спустя десять минут принялся вновь разглагольствовать в духе позднего Юрка. Запомнились мне следующие его высказывания:

— Жизнь надо воспринимать как дар бесценный и незаслуженный. Его еще заслужить надо...

— Знаешь, – сказал я, – от кого-то я уже раз слышал это. Знаешь, от кого?..

Алекс остановился, странно посмотрел на меня и, свернув с асфальтовой дорожки, углубился в заросли кустарника. Оттуда донесся его страдающий голос, прерываемый звуками рвоты.

— Господь...

— С каких это пор ты стал верить в Бога?

— Заткнись, нехристь! И слушай! Господь авансирует нас жизнью, – орал Алекс из кустарника. – Новорожденному Бог сразу наливает по полной: Он награждает каждого жизнью! Задумайтесь, олухи, пока не поздно!.. Черт возьми, давно мне не было так лихо!

Опять звуки рвоты. И яростный треск ломаемых сучьев. Казалось, Алекс пляшет на куче хвороста.

— Что ты там делаешь? Откуда этот треск?

— Я-то почем знаю… Может, медведь...

Шварц присел на скамейку. Я поймал его полный ужаса взгляд.

Алекс, спотыкаясь, наконец, выбрался на дорожку и, вытирая лицо платком, опять принялся кричать:

— Наше рождение – счастливая случайность, наши родители могли не встретиться, а могли и встретиться, но зачать нас на день позже или раньше, и комбинация женских и мужских клеток была бы иной, и родился бы уже не ты, а кто-то другой... А ты бы вообще не родился, дурак ты этакий... – он указал пальцем на Шварца. – Каждый день, каждый час я живу с мыслью, что я избранник Бога, раз Господь меня так отметил, наградив жизнью. И умру я спокойно, зная, что смерть завершающий аккорд жизни!

— Успокойся, – Шварц поднялся со скамейки и приблизился к Алексу, – хочешь, я дам тебе таблетку?

— Только этого мне не хватало! Ты, наверно, думаешь, что я рехнулся после того, как насладился видом выпотрошенного Юрка? После этих его ужасных ребер?..

— Ничего я не думаю! Но ты угробишь меня своими рассуждениями! Подобные мысли приходят в голову детям, но уж никак не взрослым людям, – проворчал Шварц, страшно боявшийся разговоров о смерти.

Мы двинулись по аллее к выходу.

Шварц плелся несколько позади и все время кряхтел, как корова после отела. Вообще надо признать странным, что он увязался поехать с нами... Как-то все это не похоже на него. Я посмотрел на Шварца. Он болезненно улыбнулся в ответ.

Потом я перевел взгляд на Алекса.

— Жаль, что здесь нет Бовы, он бы объяснил тебе, в чем заключается счастье. Он-то знает. И вообще хорошенький ты момент выбрал для болтовни! Затеял совершенно неуместный разговор... Тут Юрок умер, а ты... Шел бы уж лучше блевать...

— Ты не понял меня! Вот сейчас мы потеряли Юрка... И разговор этот как нельзя кстати... Когда нам еще говорить?.. Мы и так перестали разговаривать! Вот мы потеряли Юрка... Юрок недавно говорил мне... О тебе... Он просил меня, если сам не успеет, сказать тебе... Я выполняю его волю... Ты должен прозреть и вспомнить, что жить – уже счастье. И наслаждение! И в твоих силах использовать этот дар, ниспосланный судьбой...

— Дар... ниспосланный! Черт бы тебя побрал! Ты можешь говорить нормальным языком? Без красивостей? И вообще, замолчи! Или мы поссоримся!

Но Алекс, похоже, не хотел меня слушать:

— Нельзя творить, ненавидя весь мир! А с тобой произошло именно это! В твоих силах преодолеть в себе уныние! Я знаю, как это трудно. Страшно трудно! Но если ты не попытаешься осветить свою жизнь радостью, то ты напрасно родился. Мог бы этого и не делать...

Теперь он вторил Дине. Когда-то я слышал от нее нечто подобное...

Алексу легко рассуждать. Я давно заметил, что людям, которым крупно и нежданно подфартило, очень нравится поучать других, которым повезло несравненно меньше или не повезло вовсе. У них это вроде болезни. И мне кажется, эту болезнь Алекс унаследовал от Юрка.

Впрочем, я бы мог легко ему возразить: мое рождение не зависело от меня... Но мне было лень продолжать разговор.

— Я, – кричал Алекс, – я твердо знаю, что надо жить так, чтобы было, как на увлекательном, интересном киносеансе, – уходишь, жалея, что слишком быстро промелькнула картина. И еще, счастлив тот, у кого есть мечта. И главное – вера, что эта мечта сбудется!

Ничего не значащие слова... Как кулаком по барабану... Божественный звук пустоты... Как же он мне осточертел, этот Алекс! Как он изменился!

Я встретился взглядом с Сёмой. Он слегка пожал плечами, как бы говоря: «Ты же видишь, какой он дурак! Теперь тебе понятно, что с Алексом нельзя иметь дело?»

— Очень хочется напиться... Юрка жалко, – сказал я.

— Прости, – Алекс прятал от меня глаза, – но я вам сегодня не компаньон, видишь, в каком я состоянии. А Юрка, ты прав, действительно, жалко... Мне его будет не хватать... С кем я буду пить, когда развяжу? Не представляю...

Алекс попрощался и уехал.

Пришлось мне надираться с Сёмой.

Мы устроили с ним малые поминки по Юрку.

Помню, я произносил бесконечные тосты за свое здоровье, потом порывался петь «Вечную память» и часто возглашал себе «Осанну». Шварц благосклонно улыбался, непрестанно потчуя меня восхитительными бутербродами с датской деревенской бужениной, которую готовил явно какой-то чародей.

Я понимал, что благоразумный Шварц расчетливо «забыл» мое последнее «выступление» в его квартире и те мои безответственные действия, которые состояли не только из попытки отката к соседям концертного рояля всемирно известной марки «Стенвэй», но и из многих других безобразий, имеющих привлекательность лишь тогда, когда они происходят не с тобой.

Я понимал, что медленно, с остановками, двигаюсь к пропасти, в которой гниют души попавших туда до меня бесчисленных искателей шальной удачи.
Все это я понимал, но мне это было почти безразлично.

Глава 23


...Через два дня состоялись похороны. Пишу столь торжественно, поскольку Юрок, хотя и в шутку, рассказывал мне, как он себе представляет процедуру собственного погребения.

Напомню.

Непременно шумящие в вышине кроны могучих сосен, а над соснами обязательное холодное синее небо – как опрокинутый штормовой океан. Облаченные в черное, скорбящие родственники, которых, кажется, у Юрка нет. Полупьяные оркестранты, наяривающие ускоренный – по причине прохладной погоды – вариант похоронного марша. Пожилые представители отечественной литературной общественности в длиннополых габардиновых пальто. Бледная, очкастая, еще во что-то продолжающая по инерции верить, молодежь. И проклятья, насылаемые на обнаженные головы безутешных любителей литературы восставшим из гроба покойничком. Здесь, как понимаете, заявленная торжественность сама собой сойдет на нет, и обнаружится истинная – комическая – сущность смерти... Этого-то и хотел добиться от собственных похорон Юрок. И главное, чтобы не смердело пошлостью...

Юрок самонадеянно полагал, что его похоронят на Новодевичьем кладбище. Но он же не министр, чтобы занять там укромный уголок три на три метра, а всего лишь известный русский писатель.

Юрок мечтал прожить еще хотя бы лет двадцать. «Чтобы до упора насладиться плодами успеха», – сказал он мне как-то.

Он жаждал встречи с женщиной, которую смог бы полюбить и с которой был бы счастлив, но так и не дождался. Если не считать многочисленных коротких связей со шлюхами, вечно к нему с «серьезными намерениями» липли всякие прошмандовки вроде подержанных эстрадных певичек, забубенных редакторш с прокуренными голосами, театральных администраторш и продавщиц с бицепсами тяжелоатлетов.

Перед кладбищем небритый мужик в сапогах и ватнике продавал вялые белые астры.

— У тебя что, отец, других цветов нет? – скривился Алекс.

«Отец», который, скорее всего, был нашим ровесником, подумал самую малость и степенно отчеканил, бросив осуждающий взгляд на Алекса:

— Астра того аромата не дает, но вид и цвет свой имеет...

— Да ты, я вижу, философ, – сделал вывод Алекс.

— Оставь его, – прикрикнул на Алекса Шварц, – что ты прицепился к человеку... Не собираешься же ты, в самом деле, покупать цветы?!

Долго топали по каким-то аллейкам по бесконечному кладбищу.

Спросили сморкающегося в тряпку служителя с красными то ли от ветра, то ли от пьянства глазами, как пройти к новым захоронениям. Тот, не прекращая сосредоточенно сморкаться, развернулся навстречу ветру и бровями указал направление.

Наконец, пришли...

— Что-то не видать поклонников таланта нашего романиста, – проворчал Алекс, поеживаясь на ветру.

— Что наша слава... – прошептал синими губами Сёма и с неудовольствием поглядел на ряд заранее выкопанных могильных ям.

Мы не поехали ни в морг, где происходило репетиционное представление прощания, ни в церковь на отпевание, а сразу отправились на кладбище, узнав в союзе писателей, членом которого Юрок так и не стал, где и когда предадут земле бренные останки нашего дорогого собутыльника. И теперь стояли на самой окраине огромного Драгомировского кладбища, на грязной, мокрой, унылой, местами засыпанной щебнем дороге, ожидая прибытия погребальной процессии.

Бескрайний высокий забор из железобетонных плит, серевший метрах в ста от нас, казалось, отделял территорию кладбища от Вселенной. По ту сторону забора стояли большие деревья с кривыми черными стволами и по-осеннему мертвыми сучьями. На верхних ветках деревьев закаменели, как неживые, черные птицы с непомерно большими головами.

— Черт бы побрал этого Юрка, – проворчал Алекс, – нашел время помирать... Я совсем околеваю от холода. И как это я не догадался прихватить с собой бутылку! Кажется, полцарства бы сейчас отдал за глоток спиртного...

Шварц хмыкнул.

— Гони, – сказал он, доставая из-за пазухи фляжку с коньяком, – гони свои полцарства!

— Сёма, друг! – радостно простонал Энгельгардт. – Да что полцарства! Забирай всё! Сёма, ты волшебник! Все-таки мы, евреи, необычайно предусмотрительны. По крайней мере, по части выпивки.

Бутылку пустили по кругу.

— Я слышал, ты, как будто, в завязке? – подозрительно глядя на Алекса, спросил Шварц.

— Да, и в основательной!.. А что? – отрываясь от бутылки и с удивлением глядя на Шварца, сказал Алекс.

— Но ты же пьешь!?

— Ну и что?.. – еще сильней удивился Алекс.

Шварц махнул рукой.

Коньяк подействовал сразу. Внутренностям стало тепло, словно их окатили горячей водой.

— Не прошло и года... – сказал Шварц и глазами показал на появившуюся вдали группу людей в черном. Люди поспешно и неловко толкали перед собой катафалк: грубую тележку на резиновом ходу. На тележке покоился обшитый черной материей гроб.

Оркестра не было. Не было и сосен, на которые рассчитывал покойный и которые, по его мнению, должны были декорировать похороны в качестве естественного атрибута кладбищенского действа.

Все было до чрезвычайности скромно. Более того, я бы даже сказал, бедно. На мой взгляд, похороны походили на лавку старьевщика, причем как раз в тот момент, когда ее приходит описывать налоговый инспектор.

Группа людей с тележкой приближалась к нам с не похоронной скоростью. И уже через мгновение процессия (если так можно назвать – я пересчитал – одиннадцать с половиной человек, считая покойника за полноценную единицу, а худенькую, бледную девочку, прилепившуюся к матери, молодой женщине с мужским кадыком и глазами навыкате, за половинку) стояла в полном составе перед одной из ям.

— А где же наша смена, где молодежь, для которой писал Юрок? И где пресса, я вас спрашиваю? – возмущался Шварц. – Нам всем не мешало бы задуматься... Для кого мы стараемся, работаем, тратим лучшие годы жизни? Зачем мы трудимся в поте лица? Чтобы потом нас хоронили как собак?! Что вы молчите, черт бы вас побрал!

— Меня больше интересует, – говорю, – где его жена? И теща?..

— Жена?! – вытаращил глаза Алекс.

— Да, жена. Я не могу допустить даже мысли, что эта зобастая тетка с изумленными глазами и есть его бывшая жена... По его рассказам, это должна быть невиданная красавица, всегда окруженная свитой любовников.

— Ты безнадежен, Серж, – с состраданием констатировал Алекс. – Да Юрок никогда не был женат! Он же все придумывал, неужели ты не знал?!

Я потер ладонью затылок...

Алекс, Шварц и я придвинулись к могиле.

Сухопарый верзила с острым носом – я узнал известного детского писателя – решительно отделился от толпы, сделал несколько шагов и замер на краю могилы.

— Может, подтолкнуть остроносенького? – тихо сказал Алекс и подмигнул. – Вот бы был номер!

Писатель извлек из кармана пальто вчетверо сложенный лист бумаги, развернул его, поправил очки и, трубно откашлявшись, привычной скороговоркой прочитал траурную речь, которую я здесь не привожу исключительно потому, что она была безлика и походила на большинство проговариваемых в таких случаях пошлостей. Скажу лишь, что в речи преобладали три слова: талант, безвременно и усопший. У этой речи, можно сказать, было только одно достоинство – она была, слава Богу, краткой. И на том спасибо.

Когда, вхолостую жуя губами, оратор принялся складывать бумажку, я с трудом удержался, чтобы не зааплодировать.

Алекс не удержался...

В холодном воздухе повисли ленивые редкие хлопки.

Но участники траурной церемонии и ухом не повели.

Следующий оратор, который сменил сухопарого, скорее всего, не знал покойного и, более того, мне показалось, вообще не понимал, где находится. Это был желеобразный пожилой бородач, явно из тех, которые называют себя правозащитниками. Говорил он мягким, задушевным голосом и, похоже, пребывал в абсолютной уверенности, что его слушают. По всему было видно, что он плохо ориентировался в пространстве и во времени.

Когда он понес околесицу о вечности и бессмертии души и связи всей этой тягомотины с личной свободой и демократией, то его, не выдержав, оттащила от могилы женщина с изумленными глазами.

Обладательница вытаращенных глаз и выдающегося зоба не стала терять времени даром, она быстро подвела свою золотушную дочку к краю могилы и, победоносно окинув нас взглядом, сказала:

— А сейчас, деточка, сделай, как мы с тобой договаривались... Попрощайся с папой.

И девочка, деловито ступив ножкой на холмик земли перед ямой, сначала слегка откинулась назад, а потом, резко наклонившись вперед, с удовольствием плюнула в могилу.

Толпа разом ахнула.

— Вот это по-нашему, – восхитился Алекс и, не удержавшись, захохотал. – Кажется, тут кто-то спрашивал, где наша смена... Вот же она! Это тебе, Юрок, от нее вместо последнего напутствия... Вот потеха! Вот так похороны! Век не забуду! Ну, довольно, хватит болтать попусту, пора закапывать! Вы что, не поняли, дурачьё, отроковица подала сигнал! Регламент на говорение глупостей исчерпан. Эх, жаль, помер Юрок! А не помри он, он бы нам сказал, что от утеса русской литературы откололся булыган огромадного размера... Эй, могильщик, расчехляй лопату! Харон не привык ждать, разве ты не слышишь, он уже кочегарит свою моторизованную ладью? Или, может, еще кто-то хочет проститься с новоиспеченным хозяином могилы?

Но желающих плюнуть больше не нашлось. Так же как не нашлось желающих каким-либо иным способом отметить проводы покойного в последний путь. Не было стенаний, воплей, плача и прощальных поцелуев. Оно и правильно. По моему разумению, целовать труп в хладный лоб – удовольствие сомнительное.

Я посмотрел на то, что было еще совсем недавно живым человеком, и испытал чувство горечи.

В каком виде обычно предстают пред нами покойники на своем последнем рандеву? Плотно сомкнутые веки, пресловутая смертельная бледность, скорбные губы – какие у живых бывают лишь тогда, когда они спят и во сне думают о смерти.

Лицо покойного покрывает тональная пудра, придавая ему цвет, который оно может приобрести лишь под палящим черноморским солнцем, так что иной раз кажется, будто покойник только-только прибыл с южного побережья Крыма, чтобы поспеть на собственные похороны.

В случае с Юрком пьяный патологоанатом перестарался: он увлекся краской, передав ей слишком вишневого цвета, и мертвый Юрок имел парадный, можно даже сказать, вернисажный, почти праздничный, вид. Вполне годящийся для Новодевичьего. А если бы гроб был пофасонистей, то – и для захоронения у Кремлевской стены.

Мертвый Юрок походил на квартальную потаскуху, спьяну перепутавшую день с ночью и накрасившуюся днем так, как она обычно красится перед вечерней охотой на клиента.

Косой солнечный луч, изредка стрелявший по земле из огненно-синих разрывов между тучами, неуместно веселил складки на лице покойника и придавал ему выражение комической сосредоточенности.

Создавалось впечатление, что мертвец вспомнил начало чрезвычайно забавного анекдота, но никак не может припомнить финала, и теперь, мучаясь, напрягает все силы, чтобы вытащить из закоулков памяти концовку, без которой история полностью теряет свою юмористическую целесообразность и остроту.

Все, казалось, говорило о том, что Юрок еще не совсем отошел от жизни живых людей, но в то же время еще не успел втянуться в мир потусторонний.

Чтобы устранить это несоответствие, необходимо было что-то предпринять. Например, оживить Юрка. Или предать его тело земле.

Поскольку первое было не выполнимо, все остановились на втором.

Внезапное появление на кладбище очень длинной легковой машины, медленно плывущей по грязной дороге, на время отвлекло нас от мыслей о предстоящей развязке затянувшейся процедуры прощания.

Мы, как завороженные, наблюдали за приближающейся машиной. А она, поравнявшись с нами, остановилась, и из нее вылезли четыре фигуры в черном.

Сначала лихо выскочил водитель в фуражке, затем распахнулась задняя дверца машины, и из нее, почтительно поддерживаемый водителем, величественно выплыл известный читателю горбун.

Я видел, как у Шварца остекленели глаза, отвалилась нижняя челюсть и потекла, пачкая красный шерстяной шарф, слюна из раскрытого рта.

Затем из машины вышли Марго и ее сухопутный братец в морской фуражке.

Ни с кем не здороваясь, никого ни о чем не спрашивая, горбун подошел к гробу, постоял несколько мгновений, пристально вглядываясь в мертвое лицо, затем сделал шаг назад. «Неужели плюнет?» – подумал я, но горбун глубоким голосом проникновенно провозгласил:

— Смерть – апофеоз жизни! – затем помолчал, как бы давая возможность жалкой толпе вникнуть в глубокий смысл произнесенной им глупости, и тем же возвышенным голосом добавил: – А жизнь – апофеоз смерти!

Затем, вероятно думая, что это вдова, сунул в руку стоявшей рядом женщине с изможденным лицом толстый конверт, кивком подал знак сопровождающим садиться в машину, и все четверо укатили так же внезапно, как приехали.

— Однако, – озадаченно промолвил детский писатель, потом обвел присутствующих сумасшедшим взглядом и сделал рукой отмашку.

Поплевав на ладони, два мужика закрыли гроб крышкой. Звонко и бодро застучали молотки. Затем, почтительно матерясь, могильщики опустили гроб в могилу.

Пачкая руки, мы бросили в могилу комья глинистой земли и услышали дешевый фанерный звук. Мне стало стыдно...

Не дожидаясь конца церемонии, мы пошли по направлению к выходу. Как бы подгоняя нас, в спину дул колючий ветер, заставляя вспомнить о целебных свойствах спирта.

— Блядская жизнь, блядская смерть... – вздохнул Шварц.

— Не обобщай, – попросил я.

— Ты не подумай, я не Юрка имел в виду... А всех нас.

— Тем более не обобщай...

— Интересно, кто эта баба с зобом? – простуженным голосом спросил Алекс.

Я задумался.

— Черт ее знает... Может, из-за нее Юрка когда-то поперли из АПН?

— Вы знаете, – грустно сказал Шварц, – я решил опять склещениться с Майкой.

— Склещениться?

— Ну, сойтись...
— А как же твоя милиционерша?

— А ну ее к черту... Мне Майка носки стирала... А какие она борщи варит!

— Из-за этого?..

— Не только... Видишь ли, для меня главное, чтобы женщина меня понимала. А эта курва, Сара, всю дорогу смеется! Даже в постели... А меня это, как вы понимаете, раздражает. В конце концов, Сару можно оставить в качестве друга семьи. Так все делают... Это сейчас модно... Познакомлю ее с Майкой... И потом, здорово, что она работает в милиции, это всегда может пригодиться.

— А вдруг Майка откажется возвращаться?

— Еще чего! Я уже с ней договорился...

— Договорился?..

— Да, я сказал, что она мне нужна.

— И она?..

— Будет лечить меня от депрессии... Слушайте, – вдруг вырвалось у Шварца, – какое же это паскудство, заявиться на похороны!.. Я говорю об этом треклятом горбуне...

Алекс широко раскрытыми глазами посмотрел на Шварца:

— Так этот ненормальный тип и есть тот самый горбун? То-то я подумал, что это за козлы лезут из машины...

— А ты откуда знаешь про горбуна? – спросил Шварц у Алекса.

— От него, – Алекс показал на меня.

— А ты откуда?

— От верблюда... – ответил я и показал на Алекса.

Сёма в изумлении закрутил головой.

Пришлось рассказать Шварцу, как я побывал в гостях у страшного горбуна.

— Ну все, теперь мне хана... – застонал Шварц. – Этот ублюдок точно прибьет меня: он видел нас вместе...

— Не бойся, – сказал я, – он уже никогда не тронет ни тебя, ни меня...

Мой уверенный тон немного успокоил Шварца. Видимо, он вспомнил, что я – апробированный обладатель удивительного дара...

Откуда у меня взялся этот уверенный тон?..

— Как представлю себе, – вздохнул Алекс, – каково сейчас Юрку там, в
темноте, под заколоченной крышкой... Так мороз по коже и подирает... до самых яиц.
— К твоему сведению, Юрку сейчас на все это наплевать... – сказал я.
— Интересно, где сейчас настоящий Юрок? – задумался Шварц.
— Что ты имеешь в виду?
— Так... Ведь то, что сейчас было предано земле, лишь оболочка, а душа...
— Вы что, сговорились, идиоты?!

На маленькой площади перед кладбищем философ из народа продолжал без особого успеха торговать астрами. Невдалеке от него стоял уже знакомый черный автомобиль, и из выхлопной трубы его поднималась вверх пушистая струйка белого дыма.

От машины отделился водитель и, держа фуражку в левой руке, быстрым шагом направился к нам.

— Господин Трубачев просит вас пожаловать в салон, – сказал он вежливо, обращаясь ко мне.

Я пожал плечами.

— Как видите, я не один...

— Господин Трубачев просит и ваших друзей...

Сёма сделал шаг назад.

— Ну уж нет! Передайте вашему хозяину, что Шварц, к сожалению, внезапно занемог и не сможет принять его любезного приглашения. Ребята, – замороженным голосом сказал Шварц, – я поехал к Саре, в милицию...

— В этот трудный для всех нас день, – твердо сказал Алекс, беря Шварца под руку, – мы должны держаться вместе.

Короче, втиснулись мы в салон автомашины, оказавшись за столиком, на котором стояли стаканы с виски.

Рядом с горбуном сидел некий худощавый субъект, верхнюю часть лица которого скрывала широкополая шляпа. Просматривался только кончик острого носа и миниатюрный квадратный подбородок.

— Поскольку здесь все свои, то я секретничать не намерен, – начал горбун, – предлагаю всем вам сотрудничество, и вот вам моя рука.

— Все никак не угомонитесь, – миролюбивым тоном сказал я. Надо допить виски, пока он треплется, подумал я.

— Мне всегда казалось, – продолжал горбун, не поворотив головы в мою сторону, – что все происходящее в мире исполнено глубочайшего смысла: рождение, любовь, слава, богатство, войны, землетрясения, научные открытия... Даже смерть, наконец. А сегодня понял, что ошибался. Нет никакого смысла ни в чем! Все мы помрем! Все, все, все! Так не лучше ли, пока мы живы, хоть что-нибудь совместно сотворить... Что-нибудь этакое!

— Да, – просипел неизвестный, – было бы недурно пошевелить спящее российское общество, пощекотать его, так сказать, за ребра.

— Вот именно, – подхватил горбун, – за ребра! Надо подпустить чего-нибудь остренького, жгуче-перченого, а то как-то всё пресно стало... Кстати, господа, я не представил вам моего друга...

Незнакомец приподнял шляпу.

— Исфаил Бак.

Я увидел напудренное лицо аскета, обрамленное черными кудрями. Лицо опереточного злодея. Значит, этот пройдоха не плод воображения сумасшедшего горбуна, а вполне реальный человек. Я пристально взглянул на Бака или как там его.

— Мои дети, – представил нам Трубачев Марго и Виталика. Алекс со странной улыбкой смотрел на новых знакомых и потягивал виски.

Шварц сидел с закрытыми глазами.

Марго рассматривала свои ногти, а Виталик тосковал, изредка бросая осторожные взгляды то на меня, то на своего папашу.

— Я почтил своим присутствием церемонию похорон, – сказал аскет, – чтобы убедиться в реальности смерти вашего друга.

— Убедились? – спросил я.

— Да, – Бак посмотрел на меня. Не скажу, что его взгляд мне понравился.

— А как вас по батюшке? По отчеству, то есть? – спросил Алекс, обращаясь к Баку.

— По отчеству?.. – переспросил тот. Бак, казалось, был озадачен. – По отчеству, по отчеству... – он пожал плечами. – Зовите меня просто Баком. Господином Баком...

— Кстати, – влез в разговор горбун, – это Исфаил вашего друга... как бы это помягче сказать, отправил к праотцам. Я же предупреждал вас, господин Бахметьев, что не потерплю этого бумагомараку, который портил мне всю музыку... Моя империя была в опасности. Теперь, благодаря Баку, – горбун прижал руку к груди и возвел очи к потолку салона, – мои девочки опять могут включиться в творческий процесс.

— А почему они не могли сделать этого раньше?

— Я же вам говорил, их писанину – спасибо вашему покойному приятелю – перестали читать... А теперь они как с цепи сорвались! Вместе с командой негров пишут по роману в неделю. Так и катают, так и катают... Просто удержу нет!

— И каким же это образом удалось убить Короля? – спросил Алекс.

— А он, – горбун зевнул и без всякого почтения ткнул в Бака пальцем, – он его сглазил...

— Но сделал я это с большим трудом... – пробурчал Бак.

— Да, это точно, не сразу получилось, представьте, ему что-то мешало. Или кто-то... э-э-э, мешал... И я не без оснований подозреваю вас, – и Трубачев на этот раз ткнул пальцем в меня.

— И вот мне пришла в голову мысль, – с жаром продолжал он, – объединить наши усилия... Если вы, господин Бахметьев, вместе в Баком... Ах, какой бы замечательный получился союз! Непобедимый союз! А я бы направлял вас. Вы нуждаетесь в руководстве, как все дилетанты...

— Я согласен, – вдруг вырвалось у меня.

На некоторое время воцарилось молчание. Странно, но машина все еще стояла на месте, а не летела, набрав скорость, куда-нибудь к черту...

Мне кажется, мое неожиданное согласие удивило всех. В том числе и меня самого.

Было слышно, как липовый горбун сделал глотательное движение.

Исфаил Бак бросил на меня быстрый взгляд.

— По рукам! – наконец произнес Трубачев.


Теги:





0


Комментарии


Комментировать

login
password*

Еше свежачок
21:58  10-12-2016
: [0] [Было дело]
...
19:10  10-12-2016
: [6] [Было дело]

В Средиземном море,
у брегов Тосканы
лайнер белоснежный
совершал круиз.
И руке покорный,
твёрдой капитана
плыл он безмятежно,
ласковый дул бриз.

Той январской ночью
отдыхали люди,
пассажиры спали,
наслаждаясь сном....
18:03  08-12-2016
: [10] [Было дело]
Пашка Кукарцев уже давно зазывал меня в гости. Но я оброс жирком, обленился. Да и ехать в Сибирь мне было лень. Как представишь себе, что трое суток придется находиться в замкнутом пространстве с вахтовиками, орущими детьми и запахом свежезаваренных бич пакетов....
11:51  08-12-2016
: [7] [Было дело]
- А сейчас мы раздадим вам опросные листы с таблицей, где в пустых графах надо будет записать придуманные вами соответствующие вопросы, - сказал очкарик, - Это будет мини-тест, как вы усвоили материал. Времени на это даётся десять минут.
Тенгиз напрягся....
08:07  05-12-2016
: [107] [Было дело]
Где-то над нами всеми
Ржут прекрасные лошади.
В гривы вплетая сено,
Клевер взметая порошей.

Там, где на каждой ветке
В оптике лунной росы
Видно, как в строгой размете
Тикают наши часы.

Там, где озера краше
Там, где нет края небес....