Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - 11 (Глава вторая)

11 (Глава вторая)

Автор: Владимир Павлов
   [ принято к публикации 11:13  09-12-2013 | Гудвин | Просмотров: 429]
http://litprom.ru/thread56459.html
Глава вторая

Лена, очевидно, уже давно встала и готовила обед, потому что из кухни раздавался музыкальный звон посуды и ее ответы Борису, который спрашивал, какого цвета лучше нарисовать ее и папу. Дима зевком размял челюсть и подошел к окну. То, что ему снилось, абсолютно стерлось из памяти, но осталось ощущение чего-то жуткого и неприятного. Играющие во дворе дети казались разумными игрушечными человечками, постоянно двигающимися для подзавода спрятанной в них пружины.
В зал из кухни тянулись клубы пара от сковородок и кастрюль и зависали под потолком, как облака. Медленно пройдя мимо дивана и стола и еще раз с удовольствием отметив, что вкуса у родственников Лены нет («Общий тон, все же, грязно-красный»), он вошел на кухню.
– У тебя что-то нездоровый вид, – внимательно к нему приглядываясь, сказала Лена. – На седьмом этаже какие-то чурки утром шумели, снимают, наверное, целым аулом одну квартиру. Наверное, спать тебе мешали. Что-то плохое снилось?
– Да, нет, все нормально.
Дима перевел разговор на другую тему:
– Вообще, меня достали всякие чурки и дегроды. Пора вспомнить евгенику.
– Евгеника – это прошлое, – помолчав, сказала Лена, – но вот стерилизацию наркоманов, алкоголиков и сексуальных извращенцев, маньяков я бы наверно поддержала.
– Почему ты так думаешь? – улыбнулся он иронически, будто заранее знал ее ответ. – Всех чуреков недоразвитых – в газовые камеры для очищения человеческого рода в целом. Рождается ребенок-овощ. Ты думаешь, лучше позволять ему мучиться? Не лучше ли и не милосерднее умертвить такое дитя?
– Так вот, – подхватила она, словно продолжая его мысль, – поэтому и надо начинать со стерилизации люмпенов и маньяков. А умерщвлять живого человека не гуманно. Нельзя быть таким жестоким.
Дима разгорячился при этих словах, потому что считал подобный гуманизм оправданием слабости и равнодушия.
– Пять лет назад родился мальчик с редчайшим генетическим заболеванием, – говорил он горячо, – у него нет кожи. Каждый день его перевязывают бинтами, и он терпит муки, по сравнению с которыми ад – это курорт. Сейчас ему уже пять лет. И ты думаешь, что облегчить его страдания – "не гуманно"?
– Эвтаназия – выход. Но если есть способ вылечить, то лучше вылечить.
– Этот случай не единственный, подобных – тысячи, и люди лежат в больницах и страдают, ибо единственная помощь, которую им могут оказать – "не гуманна".
– Ну, тут – да. По-другому если никак – я согласна. Но ты начал с чуреков недоразвитых и камер газовых, сердобольный ты мой.
– Ах ты, боже мой… – испугался он, взглянув на часы. – Уже три! Ну, я пойду, мой хищный зайчик. А то не успею устроиться на работу.


Хотя небо было без единого облачка, как в пустыне, освещение Диме показалось довольно сумрачным. Он пошел направо, к промзоне, где на синем небосводе возвышалась башня молниеотвода. Два парня, всунув головы в плечи, прошли мимо с угрюмым выражением, выставив из воротников большие и горбатые, как клювы, носы. Словно не привязанные ни к чему странники, двигались навстречу бесстрастные узбеки. Двор между пятиэтажками густо порос кустарником и небольшими осинами. Свое сегодняшнее состояние Дима определил, как «удивительное равнодушие в сочетании с необычным упадком сил», необычным – потому что физически он чувствовал себя довольно бодро и мог прошагать хоть тридцать километров, но энергии на какой-нибудь поступок, – например, на то, чтобы зайти в офисное здание, мимо которого он проходил, и спросить там о свободных вакансиях, – у него не было. Приходилось с неимоверным усилием заставлять себя что-то делать. Пройдя по узкой тропинке мимо увитых плющом подъездов, возле одного из которых стояла беззаботная пьяная компания, Дима вышел к гаражам. Вблизи молниеотвод казался огромным, как сооружения будущего.
То ли из-за его унылого вида, то ли просто по стечению обстоятельств, но, куда бы Дима ни сунулся, его нигде не брали. В первую очередь он направился в ближайшую больницу, но в отделе кадров ему сказали, что они уже давно не берут фельдшеров и медбратьев с академическими справками, что сейчас с сертификатами строго и что ему могут предложить пока работу санитаром, а там на него посмотрят. Оскорбленный в лучших чувствах, Дима ушел, проклиная бюрократов. Следующий отказ ждал его в магазинчике компьютерной техники, который ютился в офисе небольшого старого здания. Очкарик-директор, похожий на пингвина после неудавшейся липосакции, зачем-то задавал ему вопросы именно тогда, когда он не мог собрать внимание, и, после очередного переспрашивания, сказал, что им требуются внимательные продавцы. О том позоре отказов, которые ждали его у «какого-то чурки» в ветеринарной аптеке и в «вонючем, как общественный туалет» магазинчике бытовой химии, ему не хотелось даже вспоминать.

Возвращаясь домой, он решил пройти короче и свернул в узкий переулок. Желтый заброшенный дом неприязненно взглянул на него пустыми глазницами окон. По дороге лениво, как большие жуки, ползли друг за другом две машины, и ему пришлось на траву перед спортивной площадкой общежития техникума. Невысокие ясени, отклонившиеся от стены здания и изогнувшиеся в напряженном порыве к небу, словно указывали своими застывшими ветками, что стремится надо к вечному и презирать земное. Он что угодно бы сейчас отдал, чтобы оказаться на уютном теплом местечке, чтобы жизнь наладилась, и они с Леной переехали в свою квартиру, чтобы холодный ветер с потемневшего горизонта на востоке не разъедал ему душу тоской неприкаянности.
Проходя мимо длинного трехэтажного здания, похожего на фабрику, Дима остановился. Привлекшее его здание из белого кирпича советской постройки и два смежных здания очерчивали буквой «П» уютный дворик, в середине которого выделялся квадрат зеленых насаждений с целой рощей деревьев и плохо подстриженными кустами по краям. Здание словно распалось на части и надвинулось на него: это был эффект переутомления. Сразу при входе в тамбур в нос ударил запах сырых тряпок. Из двери вышла полная женщина в рабочей одежде, брызнув на него таким же кислым, как запах, взглядом, выкинула завязанный полный пакет в корзину и вошла обратно. Последовав за ней, Дима наткнулся на беззаботно болтающих охранниц, уставших сидеть и стоявших перед входом.
Он спросил, требуются ли им сотрудники.
– Давайте паспорт, – сказала одна из них, садясь за стол и радуясь хоть какому-то развлечению. – Я выпишу вам разовый пропуск. Только не забудьте дать его директору, чтобы он расписался, когда будете уходить. А то он нас за это штрафует. – Она торжественно, словно путевку в жизнь, вручила Диме маленький листочек. – Прямо по коридору, там увидите – лестница. Поднимайтесь на третий этаж и направо, до конца.

Дима вложил листочек в паспорт и пошел по темному коридору. Коридор, обделанный коричневой плиткой, словно качался от раздававшегося откуда-то снизу шума, напоминающего морской гул. Общее для лестничных пролетов окно из стеклоблоков погружало своим зеленоватым светом в какую-то странную сонливость, когда казалось, что он здесь уже был, но совсем другим человеком и для другой цели.

Директор сидел в просторном кабинете за столом, стоявшим боком к двери, и даже не взглянул, когда Дима вошел. Этот невысокий, худощавый мужчина сорока – сорока пяти лет, с совершенно невыразительной внешностью, с маленьким подбородком и ртом и вытянутым прямым носом, занимался бумагами с таким видом, словно заранее знал, кто войдет, что ему скажут, чего хочет вошедший, и, вообще, всю его жизнь в прошлом и в будущем. Дорогой костюм, мешковато сидевший на его неправильной, расширяющейся книзу, фигуре, как бы говорил Диме о том, какая между ними разница.
– Слушаю вас, – сказал он, не поворачивая головы и продолжая писать.
– Я просто хотел бы к вам устроиться… ну, охранником, например.
– Лицензию охранника имеете? – С этими словами директор с быстротой, которой нельзя было от него ожидать, схватил лежащий на столе журнал, прихлопнул севшую на стол муху и вновь принял прежнее положение.
– Нет, – ответил Дима, с удивлением проследив за движением директора, и зачем-то прибавил: – У меня три курса мединститута. Есть академическая справка…
Сложенная в несколько раз потертая бумажка тут же появилась из сумки и легла на стол. Взгляд директора на секунду скользнул вниз.
– Это нам не надо. – Справка с обидной поспешностью вернулась к Диме. – Сейчас с лицензиями строго, – добавил он тоном школьного учителя. – А работали уже где-нибудь?
– Ну, разумеется, – широко улыбнулся Дима. – На выездной бригаде фельдшером.
– Хорошо, – снисходительно кивнул директор. – Грузчиком пойдете?
Дима замолчал, теребя в руках несчастную справку. Сам бы ты шел грузчиком, ленивая жирная задница.
– Конечно, но…
Директор соединил короткие пальцы ладоней и взглянул на Диму с таким видом, словно от него, большой шишки, зависела его, такого ничтожного человечка, судьба.
– Ну, тогда… – опять он убил муху, – пойдемте на склад.
Они спустились по служебной лестнице, находившейся в конце коридора, рядом с кабинетом директора. Как и думал Дима, первым этажом спуск не окончился: под зданием оказалось еще два этажа.
– Здесь находится упаковочный цех, – объяснил директор, когда они миновали последний лестничный пролет, показывая на открытые железные ворота справа, откуда доносился грубый женский смех. – Здесь склад.
Огромное помещение, разделенное на части несколькими рядами стеллажей, достигавших высоченного потолка, поражало зловонной смесью запахов сырости, плесени, гниющих промышленных отходов и еще чего-то не менее тошнотворного. Дима с опаской смотрел на прислоненные к стеллажам лестницы, верха которых исчезали в голубоватой дымке под потолком. В конце одного из сквозных проходов через ряды собралась компания рабочих. Один из них, здоровенный детина с вытянутым к низу мясистым лицом сидел на большой коробке и жег зажигалкой прилипших к ленте-ловушке мух, стараясь не повредить ленту, под всеобщий хохот называя их «Женьками». Увидев директора, он не изменил своего положения и лишь слегка кивнул, тогда как остальные почтительно встали, с виноватым видом опустив головы.
– Здравствуйте, Евгений Федорович, – сказал здоровяк, улыбнувшись. – Много мух…
Эта улыбка могла означать и подобострастие, и насмешку. Решив, что над ним смеются, директор сверкнул глазами и рявкнул:
– Я что, плачу вам за то, чтобы вы сжигали мух?! Марш работать! А ты, Мотовилов, как бригадир, лишаешься премии.
Услышав о премии, силач Мотовилов сразу вскочил:
– Но, Евгений Федорович! – воскликнул он другим, жалким и испуганным голосом, но Диме показалось, что это было шутовство. – Из цеха упаковок не было заявок…
Рабочие отошли на некоторое расстояние и остановились, глядя вопросительно на бригадира.
– Ладно, бездельники, – возмущался, удаляясь и гулко топая, Евгений Федорович. – Я сейчас загляну к бабам. Больше чем уверен, они сейчас болтают и пьют кофе. А я плачу им за это деньги! Да, уйма мух… И, это, – добавил он, оглянувшись, – разберись с новичком.
Под любопытными и насмешливыми взглядами Дима почувствовал себя барашком, попавшим в волчью стаю.
– Ну, давай знакомиться, – криво ухмыльнулся бригадир, разминая мускулистые руки. – Как тебя зовут?
– Дмитрий.
Бригадир стиснул своей лапой его ладонь, показавшуюся ему маленькой и слабой:
– Степа.
К Диме потянулись крепкие мозолистые руки, и каждая будто проверяла крепость его руки:
– Виктор! – Серега! – Слава!
– Где до этого работал? – продолжил Мотовилов с издевательской серьезностью.
– Учился в меде, работал на выездной бригаде, – отчеканил Дима с глупым выражением простого парня. – Вот, переехал недавно в Балашиху.
Он с досадой подумал, что это глуповато-наивное выражение станет здесь его постоянной защитной маской.
– У нас тут таких умных нет, – сверкнул зубастой улыбкой бригадир. – Ладно, умник. Завтра к половине девятого без опозданий.
Дима уже почти вышел к тому ряду, откуда его привел директор, как вдруг услышал вслед чей-то издевательский голосок:
– Не забудь умных книжек взять!
Под общий хохот, не оглядываясь, он ускорил ход и скоро оказался на лестнице. Ему не нравилась сама работа, это здание, мухи, которых здесь, действительно, была чертова прорва, бригада грузчиков и, в особенности, сам бригадир, явно к нему не расположенный. Но деваться было некуда. Это единственное место, куда его взяли.

Дурное настроение, с которым он возвращался, постепенно заменилось вялым равнодушием, с которым он вышел из подъезда. С той стороны, куда вел переулок, дом напоминал огромное существо, вроде сфинкса, свернувшегося клубком. Диму охватило ощущение колоссальной силы, чуждой человеку и пребывавшей здесь задолго до людей, будто эти стены простояли тысячелетия. Круглый комок застывшей строительной пены, которой пытались заделать трещину в кирпиче, напоминал львиную голову. От взгляда на стену, уходившую в холодную синеву вечернего неба, закружилась голова. «Странно он на меня действует, этот дом» – подумал Дима, стряхивая оцепенение и открывая дверь подъезда.

Поздно вечером, когда Боря, замучивший домашние вещи игрой в робота, уснул, они пошли на кухню пить чай.
– Сегодня мама звонила, – вспомнил Дима. – Я встревожил ее вчерашним звонком. Мы же собирались уезжать. Зовет нас назад, говорит, всем места хватит.
– Я сама переживаю. – Лена протирала полотенцем вымытые кружки однообразными спиральными вращениями против часовой стрелки, словно поворачивая время вспять. – Потерпи, котик. Как только у меня изменится с проживанием, мы больше не будем скитаться по чужим квартирам.
– Это как-то неправильно, – возразил он, но в его голосе не было твердости. – По-хорошему, это я должен тебя всем обеспечивать. И квартира должна быть моя. В общем, все сверх на голову должно быть перевернуто.
«Поэтому мы должны вернуться и жить у меня, пока я не доучусь и не встану на ноги» – хотел сказать он, но не сказал. В голове его мелькнула приходившая днем мысль о том, чтобы все само устроилось.
– Не переживай ты по этой ерунде, – сказала она с любовью, по-своему истолковав его нерешительность. – Квартира не важно, чья. – Она залила пакетики в кружках кипятком и присела. – Мы вместе, и это главное. Неужели это повод для расстройства? Радоваться надо, что возможность жить вместе будет, и не в чужом жилье, а в своём.
– Это меня и так радует, но не могу избавиться от чувства альфонса.
– У меня нет таких финансов, что бы ты им стал, – улыбнулась Лена. – Так что это отпадает.
– Успокоила.
– Только сейчас стала понимать, как грустно и тяжко без родителей, – сказала она дрожащим голосом, – и что могла бы больше сделать для них... Но не успела...
– Я уже давно не могу отогнать от себя подобные мысли. – Дима заразился от Лены тоскливым полушепотом, вдруг почувствовав себя беззащитным и брошенным.
– Тебе рано об этом думать, – Лена непроизвольно коснулась его руки, погашая свою тоску его тоской. – Просто дари маме больше любви и заботы, звони чаще, приезжай. Мы все не вечные... И переход в мир иной неизбежен ни для кого. Главное любить искренно друг друга.
Кружки незаметно опустели, и Дима осторожно поставил чайник, словно боясь спугнуть необычное чувство близости с ней, лишенное чувственности. Пульсирующая тьма выпирала из окна, лаская робкий свет лампы как котенка. Вода вскипала, и казалось, что вдалеке проходит поезд. Вдруг в окно ворвался ветер, нарушив порядок в волосах Лены и словно прогнав таившуюся в ее взгляде прекрасную задумчивость.
– Мой папа умер в 57 лет, – продолжила она так же негромко, но в этой приглушенности уже не было сдерживающей силы горечи. – Никто не ожидал... Но он всегда учил нас быть сильными, и сам был очень сильным. Ему уже требовались наркотики, что бы заглушать адскую боль, но он не стал их принимать, до последнего терпел... Вот, вспоминаю о нём каждый день. Иногда плачу... Но что поделаешь... В моём сердце он всегда живой... И вообще, я верю в бессмертие человеческой души, а наше тело – просто оболочка, тюрьма. Всё это нам дано в испытание, со всеми болезнями, пороками. Кто-то проходит это испытание, а кто-то опять возвращается, пока не дойдёт до него.
– У меня есть другое мнение.
– Знаю, ты говорил, но как-то абстрактно. Если можно, объясни подробнее.
– Нет желания развивать эту тему, – вдруг оборвал он с досадой.
– Ладно, не буду приставать, – она посмотрела на него с удивлением. – Пошли спать?

Впервые Дима, глядя на ее обнаженное тело у зеркала, заведенные за голову острые локти вынимающих шпильки из волос рук, любимые изгибы от тонкой талии к полновесным бедрам, не хотел дождаться ее на кровати и потушить свет. Отговорившись выдуманной зубной болью, он вернулся на кухню и поставил чайник, пытаясь наедине понять причину своего охлаждения. Этот его глупый поход в поисках вакансий, неприятная зловонная фабрика, где ему придется работать месяц (потом, конечно же, найдется что-нибудь получше), необходимость оставить на неизвестное время учебу – все это не могло не сказаться на самочувствии. Дима доверял своей интуиции, а она подсказывала, что дело тут вовсе не в стрессе и накопившихся проблемах. «А в чем же, в чем же дело?» – повторял он мысленно, подходя к окну, глядя на свое тусклое отражение. «Узнаешь. Скоро узнаешь» – глухим шепотом отвечал ветер через отворенную створку. Вдруг он услышал это. Звук, похожий на стук. Во входную дверь кто-то тихонько постучал. Проглотив слюну, Дима тихо прошел через темную гостиную, стараясь не разбудить Лену. Приблизив глаз к дверному окуляру, он увидел, что ошибся. Слабая желтая лампочка уютно освещала пустую лестничную площадку. «Смешно я подскочил, – улыбнулся Дима, возвращаясь к недопитой кружке. – У всех у нас есть некий суеверный древний ужас, и даже медицинское образование не помогает. Надо завтра поговорить на эту тему с Леной. Да, нам было хорошо в ту ночь, – вспомнил он с улыбкой, затягиваясь сигаретой возле открытого окна. – Валя лежал в дурдоме, а я пробрался к ней в комнату ночью, тайком от ее свекрови и бабы Эллы, когда Боря уже спал в своей кроватке. Нам было страшно, что могут зайти или проснется ребенок, но от этого мы были еще более безумны… Сейчас все стало приятным воспоминанием, а тогда, помню, я вздрагивал от каждого шороха. – Дима закрыл окно и сел на стол, посмотрев на отвратительную рожу из обойного узора над дверью. – Что изменилось? Мы так хотели этого, быть вместе – казалось нам запредельной мечтой. Почему же сейчас я не с ней?» Почему же сейчас я не счастлив? – хотел он задать себе вопрос, но в этот момент сердце резко подскочило. Стук в дверь, вернее, звук, похожий на стук, но громче, отчетливее, чем в первый раз, повторился. Если повнимательнее прислушаться, это больше походило на шкрябанье ногтями. Слушая свое тяжелое дыхание, Дима на цыпочках подкрался к двери. Взгляд в глазок подтвердил его догадку: никого. Выяснять, кто это забавляется в час ночи, совсем не хотелось, но он заставил себя надеть поверх халата свою куртку, в левом кармане которой лежал выкидной нож, и, набрав воздуху в грудь, повернул ключ в замке. Рука, сжимавшая нож, расслабилась. На лестничной площадке никого не было. Но там, этажом ниже, в прохладной живой полутьме лестницы, будто слышалось чье-то неровное дыхание.



Теги:





1


Комментарии

#0 15:36  09-12-2013Константин Соколов    
конкурз вроде кончился же
#1 15:41  09-12-2013Илья ХУ4    
ачо первая глава тоже есть?

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
14:08  20-01-2018
: [9] [Графомания]
Едва сказать успеешь «амен»,
Уловлен будешь ты в сети
Греха.
И душу, словно камень,
Ты будешь на гору нести.

Путь до вершины долог, длинен,
И не имеешь права спать.
Но миг – и ты на дне долины,
Чтоб камень вверх катить опять....
02:39  20-01-2018
: [5] [Графомания]
Я вспарывал землю лбом,

На ты был со стужей,

Столько швов на мне , пломб,

Душа моя, промерзшая лужа,



Столько кожа не стерпит,

Лопнет словно бумага,

Листа осеннего трепет,

Солнца зимнего брага,



Ничего не забыть,

Ничего не отнять,

Тишиною завыть,

Да где ж ее взять,



Да где же убогому,

Найти свой приют,

Столько шума вокруг, гомона,

Облака

скалятся, корчатся ,...
00:36  18-01-2018
: [11] [Графомания]
Валентину весело у Машки
Каждый вечер трескать пироги.
Молоко налито в белой чашке
И попробуй котик убеги.

Сам то он наверное не белый
И пушистый как сибирский кот,
Но рукой всё гладит загорелой
Лишь его стряпуха целый год.

Спросит,-Ты наверное устала,
Прежде чем ласкаться до утра....
Качает лодочка озябшими бортами,
Ведут нас морем, словно лошадь под уздцы.
Смеются чайки беззастенчиво над нами,
Да на погонах вертят дырки погранцы.

Их старший, с кортиком, как пёс цепной неистов,
Такому крикнуть бы: Послушай, капитан!...
09:06  15-01-2018
: [13] [Графомания]
В старом буфете за пачками с чаем,
В древнем кувшине, покрытым золой,
Ты обнаружишь, явно случайно,
Спрятанный кем-то один золотой.

В руки возьмёшь и на нём прочитаешь:
"Тот золотой ты отдай бедняку".
Надпись прочтёшь и потом зарыдаешь:
"Нет, ни за что я отдать не смогу!...