Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - 11. Глава четвертая

11. Глава четвертая

Автор: Владимир Павлов
   [ принято к публикации 10:28  18-12-2013 | Гудвин | Просмотров: 450]
Насколько вечером он рвался в бой, настолько утром, разбуженный Леной, хотел избежать своей Голгофы и придумывал причины не идти на работу. Серая пелена опять заволокла сознание, и снова он бегал, искал, неправильно грузил, слыша крики и оскорбления и движимый одним лишь страхом. Уже потом, вспоминая это время, он не мог понять, что мешало ему просто уйти, – ведь он ничем никому не был обязан. Среди всеобщей враждебности, презрения и равнодушия Света была единственной отдушиной. Она ничего особенного не говорила, но потому, как блестели ее глаза, когда они сталкивались на лестнице или в бытовке, по сдерживаемой радостной улыбке, прорывавшейся, когда они говорили, он видел, что нравится ей. И это давало ему смелость указать на ошибку Сереге, когда тот стал делать лишний ряд коробок, напомнить Степе, что у них кончился целлофан, отказаться от пива за обедом и делить прочие, казалось бы, простые поступки, в этих адских условиях представлявшиеся немыслимыми. Но эти светлые минуты встреч только усиливали страшную тоску, когда он чувствовал себя совершенно одиноким, беспомощно сражающимся со всем миром. И вовсе не грубые обозленные грузчики были причиной этой тоски. Они лишь снимали покров той иллюзии, которая позволяла не замечать им тотальное торжество хаоса и абсурда, и которой они сами спасались, поддерживая мнимое достоинство человека. Когда вечером Таня, очевидно, по просьбе Светы, пригласила его к себе в гости, он, не раздумывая, согласился.
– Дима, ты можешь сделать мне укол? – подошла к нему Таня с детской непосредственностью, когда он уже выходил, переодетый, на улицу. – Мне моя племянница делает обычно, она тоже учится в меде. Просто сегодня она не может. Мы со Светой тебе приготовим ужин.
– Не соглашайся, Димон! – весело подмигнул выходивший следом Витя. – Они тебя изнасилуют.
– А ты не завидуй, – подразнила Света, поджидавшая их на крыльце.
Диме казалось, что она специально для него надела синее обтягивающее платье, подчеркивавшее ее крутой, полновесный зад и плоский сильный живот. Он только потом подумал, что Лена устроит ему за это сцену, но отказаться было уже неудобно. В конце концов, ничего же плохого он не делает. Всю дорогу Таня, шедшая посередине, рассказывала о том, как в первый раз попала в психушку.
– Мне родители сказали, что меня повезут обследовать сердце, – говорила она безразлично, будто речь шла о другом человеке. – Потом я хотела уйти, а меня связали и вкололи какой-то укол, и я сразу уснула.
– Сейчас Дима подумает, что мы там познакомились, – смущенно улыбнулась Света.
– Нет, Светка-то никогда не лежала, – заверила Таня, – она абсолютно нормальный человек.
– Таня как начнет про свой дурдом незнакомым людям говорить, – с досадой сказала Света.
Они подходили к серой пятиэтажке, стоявшей сразу за находящимся напротив его дома общежитием.
– Дима, можно я тебе скажу один секрет? – спросила Таня, неожиданно переходя на плаксиво-дебильный тон.
– Конечно.
– Только ты никому не скажешь? Я гномик, меня зовут Сюнечка.
Дима заглянул ей в глаза, желая понять, шутит она или нет, но она смотрела совершенно серьезно.
– Таня, опять начинается! – разозлилась вдруг Света. – Я сейчас пойду домой, и мы больше не будем общаться.
– Нет, Свет, я больше не буду, – умоляла Таня. – Я вас чаем хорошим угощу.

В квартире царил полный беспорядок. Диму сразу посадили в старое советское кресло в маленькой комнате, и он поморщился от сильного запаха старых матрасов и лекарств и от вида неубранной грязной постели и столетнего пыльного хлама на полу. Света пошла мыть горы посуды, потому что ни одной чистой тарелки и чашки не оказалось, а Таня достала ампулу и шприц и без стеснения, подойдя к Диме, спустила джинсы и оголила свой дряблый широкий зад.
– Если Таня придет, то не шумите, – попросила она, когда все сели на кухне за стол пить чай.
– Да я плевать хотела на твою Таню, – вспылила Света. – Она тут не слишком ли хозяйкой себя чувствует?
– Ты зря на нее говоришь, – робко вступилась Таня. – Танюха хорошая. Она мне денег всегда занимает, когда у меня нет.
– Деньги, на которые вы пьете, – презрительно усмехнулась Света. – А сама платит тебе полцены за комнату. Хорошо устроилась!
– Она убирается постоянно, у нее чистота, – защищала Таня, но Света не слушала.
– Она просто тебе мед в ухо заливает, чтобы ты ее прописала. Помнишь, как она тебя уговаривала…
– Никого я не буду прописывать, – испугалась Таня. – Ладно, Света, давай не будем ругаться, а то сейчас Дима испугается и убежит от нас.
– Меня аж колотит от этой твоей Тани. Ладно, прости меня, если я тебя обидела.
– И ты меня, Свет, прости. Пусть Дима что-нибудь расскажет, а то мы ему слово не даем сказать.
– У вас тут в Балашихе, я заметил, все пьют, – сказал Дима, чтобы что-нибудь сказать.
– А ты вообще не пьешь? – удивилась Света.
– Нет.
– Мы тебя быстро научим, – засмеялась Таня.
Дима тоже засмеялся. Он никак не мог привыкнуть к тяжелому больничному запаху в квартире и с отвращением пил чай из почерневшей кружки с трещиной в форме зубастой пасти.
– Света, можно я покурю? – жалобно спросила Таня.
– Таня, не надо! – нахмурилась Света. – Я только после причастия, ты хочешь меня опять искушать?
– Ладно, не буду… – Она с угрюмым видом положила пачку сигарет на заваленный старыми журналами подоконник.
– Я вчера у Аньки была, – переменила Света выражение и стала остроумно рассказывать, как их общая подруга из жадности купила малую ей уцененную шубу, и как она потратила столько на перешив, что дешевле было купить без уценки.
Диму слегка коробило это ее повелительное обращение с подругой, но он все тут же забывал, глядя на ее красивое живое лицо, особую прелесть которому придавало неземное кроткое выражение, проглядывавшее между вспышками гнева и раздражения как солнце между туч, поднимавшихся на темнеющем востоке подобно пене. Он не мог понять, что же их связывало. Казалось, умная язвительная Света тяготится недалекой Таней, временами впадавшей почти в дебильность. Посмотрев в окно на остывший горизонт, он с ужасом осознал, что непоправимо опоздал. Заметив его тревожные взгляды на часы, Света стала собираться.
– Ты еще придешь ко мне, Дима? – спросила Таня в дверях.
– Конечно, – сказал он, чтобы отделаться, но, заметив недовольство на лице Светы, прибавил: – Со Светой.
– Ну, пока, – улыбнулась Таня, ничего не заметив. – Света, дай я тебя поцелую.
– Только в щечку, – слегка покраснев, сказала Света.

Дима заметил, что последние два дня он совсем не думает о своей научной работе, об университете и о своем призвании. В голове был какой-то хаос из обрывков последних впечатлений, и в воспоминаниях это окрашивалось в торжественные тона. Приступы злобы, когда он в мыслях казнил своих обидчиков, фантазии своего превосходства, что он уже доктор наук, но работает на складе, мечты об отдельной квартире, когда он, обеспеченный и знаменитый, будет работать все там же и презрительно сносить насмешки – весь этот ворох разноцветных лоскутьев самоунижения, гордости, честолюбия и восторга перед прекрасным будущим (которое, он чувствовал, наступит), – все это связывалось единым ощущением Ее. Он не думал о ней, но воспоминание о ней горело в нем ровным пламенем, иногда прорывавшимся из душевных глубин и освещавшим его лицо беспричинной радостью.

Прежде он никогда не лгал Лене и решил сказать сегодня все, как есть. Без этого он не мог чувствовать себя прекрасным человеком, а не быть прекрасным и носить в себе этот огонь, доводивший его радость до экстаза, было невозможно. Поднимаясь на лифте, он не мог проглотить комок в горле. Ничего не подозревающая Лена встретила его счастливой улыбкой:

Сначала он думал, что скажет это сразу в коридоре. Но выбежал Боря и отвлек его, трогательно поделившись половинкой «Киндера». Рубежом была уже кухня. Но Лена с такой нежностью на него смотрела, когда он рассказывал о своей работе (без подробностей об унижениях), так открыто было ее сердце, что но не мог, не мог вонзить в это любящее сердце нож. Да и точно ли он любит Свету? Ведь она почти вдвое старше, потом, интеллектуально она сильно уступает Лене, – нет, она довольно умна, речь идет об образовании, – потом по мировоззрению Лена ему намного ближе. Света уж точно не станет говорить о науке, и его стремления к научной карьере не поддержит. А разве внешне она чем-то хуже? Это какое-то наваждение, думал он, слушая Лену (она рассказывала, как заходила двоюродная сестра и как ей, сестре, сейчас тяжело), любуясь на ее спокойные жесты, на милую, грустную полуулыбку, на приготовленный с любовью ужин, который он с быстротою поглощал. Ему вдруг показалось, что во всем виноват проклятый дом. С момента приезда его не покидало какое-то нехорошее чувство. И потом, эти стуки в дверь … Дима содрогнулся при воспоминании о ночных звуках, и тут же поспешил выкинуть из головы «всю эту мистическую бредятину», в которую он не верил.
Лена что-то уж слишком сияла от радости, и тогда он стал вникать в смысл слов и с ужасом понял, что она говорила. Сестра приходила не просто за утешением, она сообщила ей их общее решение поменять, если Лена будет согласна, эту квартиру на долю Лены в московской, перешедшей им с братом по наследству, квартире. Лучшего варианта, кончено же, и быть не могло, это был настоящий подарок судьбы, и она, не раздумывая, согласилась, но теперь она хотела посоветоваться с ним: согласен ли он? Увидев, как он изменился в лице, она сразу поникла, как отцветший бутон.
– Тебе не нравится здесь, да?
– Нет, что ты, – поспешил он овладеть собой, – конечно, нравится. Да я и не считаю себя вправе распоряжаться твоей квартирой.
– Ну, что ты такое говоришь? – воскликнула она. – Теперь мы одно целое, и все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе.
– Это прекрасный вариант.
Действительно, отказываться было глупо. По всем рассуждениям, им неслыханно повезло. Но нехорошее ощущение, будто отсюда, из этого дома, надо бежать, не уходило.
– А это что? – обратил он внимание на лежавшую на окне фотографию мужчины. Лицо на ней было полностью заштриховано красным фломастером, остались только глаза.
– Это Борька закрасил, – вздохнула Лена. – Единственную фотокарточку Сергея. Другую отдали на памятник. И ведь не признается, говнюк, – добавила она без всякой злобы. – Я, говорит, этого не делал.
Что-то было жуткое в этой фотографии, и Дима поспешно вернул ее на место.

Когда они ложились, он, как вчера, почувствовал необъяснимое отвращение к близости.
– Опять этот зуб, – сказал он, уже раздевшись и погасив свет.
– Ты не влюбился случайно, дорогой мой? – спросила Лена шутливо. – Будешь опять сидеть на кухне?
– Я люблю тебя, ты же знаешь.
«Чувствует», – подумал он, целуя ее в холодный лоб, вдыхая аромат недавно высохших после душа волос. Она обиженно отвернулась.
В одиночестве прихлебывая на кухне чай и рассматривая фотографию Сергея, он вздрогнул. Ему показалось, что один глаз подмигну. Разозлившись на себя, он выключил свет, оставив лишь тусклый ночник на холодильнике, и обратился к Сергею, как к живому, желая, как ярый материалист, побольше кощунствовать:
– Скажи, дружище, ну зачем ты спрыгнул? Вот, жил бы сейчас, мы б с тобой пива выпили.
В полумраке мерещилось, что глаза изменились, стали веселее. Дима почувствовал холодный ветерок по спине. Доказывая себе, что он не боится этих суеверий и первобытных предрассудков, он продолжал:
– Скажи, больно было падать? Когда мозг вытекает – это как? Сами ощущения? Мне, как будущему врачу, важно это знать.
Глаза будто улыбнулись. Дима решил сходить на место трагедии. Что-то тянуло его туда. Одевшись, он тайком вышел, прихватив выкидной нож.

За домом росли целые джунгли. Дима с трудом продирался через кустарник, освещая телефоном дорогу. Он остановился на чистом месте, где росла одна трава, и посмотрел наверх. Да, это то самое место. Дима почувствовал досаду: он злился на себя, что занимался таким пустым делом и уподоблялся ребенку, который, устав ночью бояться, подходит к шкафу в своей спальне, где, по его мнению, сидит монстр, и, распахивая дверь, отчаянно накидывается на мамино платье, пиная его ногами.
– А где мозги? – сказал он громко, словно его кто-то слышал. – Сергей, я хочу найти твои мозги и дать их тебе. Может, ты станешь умнее, хотя бы посмертно.
Дима расстегнул ширинку и помочился на место падения Сергея. Вдруг он затрясся от смеха. Все это – он, стоящий ночью у балкона и вздрагивающий от каждого шороха, струя мочи, слышная в ночной тишине за километр, его растрепанный вид – показалось ему настолько нелепым, что он не мог унять рыдающий хохот. И тут рядом, в трех метрах от него, грохнулось что-то большое, мягкое. Дима вздрогнул. Панический ужас подчинил себе все его существо без остатка. Он знал, что, ломая кусты в темноте, похож на бегущее большое животное, но не мог себя остановить. Ужас был древнее, чем разум, он проснулся в нем с первым криком в родильном доме, и справиться с ним было невозможно. В нем был еще сторонний наблюдатель: он спокойно стоял в стороне и смотрел, как высокий парень, задыхаясь, рвет одежду и запинается за корни и сплетения вьющихся растений, как оледенела и сжалась от страха его голова, как расчетливо-медленно, тяжелыми ударами, стучит его сердце, качая кровь к его мышцам. Он бесстрастно смотрел, как нога попала в развилину кривого деревца, как Дима повалился на землю, и, оставив кроссовок, побежал с босой ногой дальше.

Проснувшись утром, отыскав кроссовок, Дима не мог понять, как он мог поддаться детскому страху и бежать, настолько все это казалось нелепым. Словно это был не он, словно его подменили. Ничего, он еще покажет этому подлому страху, этому глупому животному в себе.
На проплешине среди зарослей, где он стоял ночью, ничего не было.



Теги:





0


Комментарии

#0 13:23  18-12-2013Шизоff    
ты по частям пишешь и выкладываешь? или порубил уже готовую вещь?
#1 19:22  18-12-2013Лев Рыжков    
Да молодец Павлов так-то))

Только я чутка путаться стал, когда Таня говорит, что придет Таня.

И вообще надо героям, кроме имен, какие-то характеристики давать. А то я Таню от Светы не очень отличаю. А Свету - от Лены (или кто там).

И еще. В одном предложении герой любуется "на жесты", на "полуулыбку", а потом еще на "ужин". Тут правила русского языка и здравого смысла приносятся в жертву лже-красивостям))

Ну, а так - страшненько.

Правда, описание ночного ужаса чуть хроменькое. Не совсем понятное. Можно тоньше и интереснее сделать))
#2 09:53  19-12-2013Иван Бездомный    
Ну с прозой у Павлова традиционно норма...ну или на любителя...лишь бы стихи не писал...иначе Вселенной пиздец...
#3 09:59  19-12-2013ima    
#2 Иван Бездомный

Привет, Ваня! Где пропадал? Я уже волноваться начала.
#4 10:41  19-12-2013Владимир Павлов    
Лев, спасибо. Как всегда, тонкая и объективная критика



Антон, пишу по частям сразу в приемник и засылаю. Иногда даже возникает чувство, что поймал вдохновение за хвост, правда, пока не могу долго удержать это состояние
#5 11:07  19-12-2013Шизоff    
ну вот тут есть засада. когда целиком напишешь и начнёшь редактировать, то можешь увидеть где перебор и перегруз. по частям это практически не отследить.
#6 11:16  19-12-2013Владимир Павлов    
Да, какую-нибудь вещь надо написать по-настоящему, уничтожив раз пять предыдущие варианты и сомневаясь в собственной умственной полноценности
#7 12:55  19-12-2013Стерто Имя    
да.... интересно так то.... торопетса володя просто... невнемателен ко строкам....

"как расчетливо-медленно, тяжелыми ударами, стучит его сердце"...

этоже он бежит напролом... через чащю продираясь..... а серцэ медлено так это стучит...

хотя и тежало....

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
13:58  20-02-2018
: [18] [Графомания]
Как-то сильно уже утомила зима,
Грязный снег и раскисшая слякоть,
И в лицо избивающей вьюгой шторма
Слезы льют, словно вынужден плакать.

Поскорей бы уже наступила весна,
Хочешь солнце в распахнутых ставнях.
И тепло из раскрытого настеж окна,
Вдруг желанным таким снова станет....
13:54  20-02-2018
: [12] [Графомания]
Разлетаются перья сомнений,
Жуткий холод гнездится в душе,
Затухает костёр наслаждений,
Взгляд тяжёлый прикован ко мне.
Слишком рано собою доволен,
Слишком поздно назад мне идти.
Много в жизни я сделал плохого,
И наверное меня не спасти....
03:20  20-02-2018
: [14] [Графомания]
Смеющееся было только название. Сам колодец был молчаливый. Некогда здесь собирались хиппи, чтобы покурить травку. Поэтому все говорили: смеющийся колодец. И еще говорили: нельзя ходить к смеющемуся колодцу. Маленький Витя однажды упал в него, и тела его не нашли....
02:38  19-02-2018
: [80] [Графомания]
Свой угол - это хорошо. Особенно в Москве. Речной вокзал, верх зелёной ветки. Ебеня, конечно, но окраина столицы всё лучше центра мухосранска.
Бабу бы ещё.
Эти три слога - Ба-Бу-Бы - были, наверное, первыми членораздельными звуками, которые произнесли наши пещерные прародители....
Быль.
Однажды бывший водитель СОБРа Иван Максимович (ныне пенсионер средней степени почетности) проснулся хмурым. Точнее как, он совершенно не собирался вскакивать ни свет ни заря, даром, что свое оттарабанил и хотелось утренней неги, но его к этому принудил чей-то настойчивый звонок....