Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Децкий сад:: - Съеби из моей жизни, Эшли Патрик

Съеби из моей жизни, Эшли Патрик

Автор: Яша Мо
   [ принято к публикации 12:45  10-01-2014 | Гудвин | Просмотров: 712]
Третий курс. Первый день осени. После короткого монолога заместителя декана, вошла ты, естественно красивая, миловидная, в заграничных одеждах, улыбчивая; вошла настолько эффектно, что даже твое заученное неуклюжее «здравствуйте» не испортило появление. «Америкаааночка» – помню, послышалось с задних парт, дурацкое, нелепое, выброшенное устами рядовых шутников. А я лишь недоумевал: что она здесь делает? Что она здесь делает?
Миновала первые две парты в сопровождении десятка взглядов и села со мной – на третью. Я смотрел на твою одежду: сарафан со зверушками, брошки, ордена словно, и небольшой желтый бант немного ниже правого плеча. Смотрел на твои яркие туфли без каблуков. Смотрел так долго, как то позволяли нормы приличия. Кажется, смотрел даже немного дольше.
– Хеллоу, – только и вымолвил я.
– Здравстуйте, – ты повторила теперь только для меня. Я думал, что так кстати это: ты, заболевший одногруппник и пустое место справа. Пусть ищет новую парту, как выздоровеет – думал. Твое «здравствуйте», то, что я позже назову тебе «персонал момент», такое теплое, как мне показалось, с того времени будто плавало на поверхности моих мыслей, но далее ты не обращала на меня ровно никакого внимания. Да, мне всего лишь показалось.
А мне, а что делать мне? С той минуты все вокруг я видел сквозь полупрозрачные черты твоего лица. Она не идеальна, – кричал себе, и тем самым будто окатывал лицо холодной водой. Кричал и сочинял твои недостатки с загибанием пальцев правой руки. Но ладонь оставалась раскрытой, и так уж получалось, что лицо мое в один миг «высыхало», как только я замечал прекрасную тебя, Эшли, поблизости.

Я хотел, появляясь в аудитории утром с обычным опозданием, приветственно целовать тебя в щеку и присаживаться рядом, справа. Хотел, чтобы ты произносила, пусть даже с акцентом, обычное «привет», чтобы рассказала (и я бы понял), как ты добралась вчера домой, о чем были твои пятнадцать минут перед сном, что тебе снилось, чем завтракала, кофе?, чай?, какие места понравились в нашем городе, какие нравились в своем родном, какую музыку слушала по пути в университет, как бы тебе понравилась музыка моя – хотел узнавать тебя всю через набор этих важных-неважных деталей. Хотел, чтобы моя левая рука держала твою, правую – и время бы делили на академические часы звонки из фойе, пока бы мы симметрично относительно наших сжатых ладоней делали записи в конспектах. Хотел провожать тебя домой и иметь эти условные полчаса времени в твоей, Эшли, компании с поцелуем в финале (он мне представлялся каждый раз первым, неуверенным) в парадной общежития или подъезда дома, где ты заселилась на время учебы по обмену.
Чаще всего я появлялся в фойе университета уже со звонком, что в большинстве своем помогало мне избежать десятков ненужных рукопожатий. Присаживаясь рядом с тобой, Эшли, слева, неуверенно ронял «хеллоу», злясь на дурацкий акцент. После ответного «хеллоу», более нежного и протяженного, твоя улыбка на секунду-две замирала на лице. Я доставал свои вещи из сумки и делал записи. Ты чаще всего сидела, держа одной ладонью другую, могла увлечься игрой с собственными бусами на шее, реже рисовала левой рукой слоников, жирафов, и наши локти толкали друг друга под общие «сорри». Так одна пара академических часов сменяла другую. Ты перемещалась из аудитории в аудиторию и часть перерыва досиживала на своем месте за партой. Я же не знал, о чем с тобой говорить, робел, как школьник, и уходил прочь – стоять в очередях. Очередь у банкомата, за кофеем – чаще всего впустую. На следующем занятии все повторялось: в основном, все те же чернильные животные на желтых листах блокнота, все те же «сорри», за которыми уже можно было вести счет. Иногда, выходя из дверей здания университета, я видел тебя, уходящую в сторону, противоположную моей. Иногда, оборачиваясь в начале пути домой, я видел тебя, выходящую из здания университета.

Однажды ты, Эшли, предложила поменяться местами, нарисовав карандашом на парте двойную овальную стрелу. Чтобы ты – слева, я – справа. Исчезли толчки локтями и «сорри», стало легче наблюдать за чернильным бестиарием. Как-то я взял твой блокнот, подписал: zoo, – пожалуй, самый уместный жест, что я себе позволял за время нашего знакомства.
Однажды ты сняла с платья брошку-жирафа, подарила ее мне. Вернувшись домой, я нашел старую металлическую чайную коробку и решил, что отныне буду складывать туда дорогие памятные вещи. Я аккуратно положил в угол коробки маленького жирафа.
Однажды ты написала какую-то фразу – оказалось, у нас похожие почерки, только твои прописные буквы мне нравились, свои – нет.
«Персонал моментс» – позже назвал тебе я.

Я никогда не был ухажером из числа блистательных джентльменов с рядом хороших манер и знанием, чего хочет женщина. В этом смысле я порой не знал, чего желал сам, а иной раз в страхе навязаться и потерять достоинство глупил, медлил и таким образом все же терял его, достоинство, с каждым неверным или несвоевременным действием, или всяким бездействием вовсе. Где-то между книг Эриха Марии Ремарка я видел в перспективе свой переход половым путем из мальчиков в мужчины чуть ли не со свечами и лепестками роз. Где-то еще до этих книг я потерял свой шанс оказаться главным хвастуном седьмого «А», когда, помню, лица из кинофильма «Титаник» на серой футболке моей совратительницы растянулись на большом, как тот лайнер, теле, будто Леонардо ДиКаприо и Кейт Уинслет были отражением в кривом зеркале. В этом плане в юношеском возрасте я был ретроградом: худые девочки мне не нравились. Кристина, так звали молодую особу, поднимала мою кофту, а я в ответ опускал ее, потому что было холодно, а о сексе я еще в том возрасте не помышлял.
Как видишь, ухаживать я не умел. Ухаживать за иностранкой – тем более. Но в этом видел некоторый плюс: любые ошибки я мог списать на незнание языка и чужого менталитета.
«Ай лав ю» и какие-то слова из сферы животного мира – стандартный суповой набор неграмотного школьника в познании английского языка. Недалеко я ушел от этого условного школьника, целуя тебя между синих стен подъезда, со своим шепотом «Ай лав ю». «Ай лав ю», – скажешь тоже. Ты смеялась. Я краснел.
– И как вы с ней разговариваете? – спрашивали меня.
– А вы разговариваете, когда целуетесь? – я отвечал и казался себе отчасти Михаилом Жванецким, о котором ты, конечно же, ничего не слышала.

Я не курил ровным счетом никогда. Ты – напротив, сперва свои, привезенные, затем наши. Меня никогда не привлекал этот горький вкус во рту курильщиц, но свою беспомощность в решении этой проблемы я сбрасывал на языковой барьер. Набор иностранных слов «ай ду нот вонт ю смокинг» казался поначалу сложным для запоминания, затем – наверное, ненужным: курить стал я. С тех пор сигареты стали моим универсальным мерилом – я измерял ими время, расстояние. Узнал, что мой путь до университета равен одной выкуренной до вокзала, и после еще двум – трем в итоге. Время завтрака перед выходом оказалось равным одной сигарете, потому я нередко стал принимать никотин вместо еды утром.

Наши отношения – это машина времени. Я будто вчера запустил сложный механизм с горящими лампочками и датами, а сегодня увидел мир новым. Я помнил чай в дешевых забегаловках и стаканчики из пенопласта, обрывки иностранных фраз – сперва моменты недопонимания нас забавляли, затем оставляли осадок из ощущения бессилия пополам с грустью. Синий зоопарк на бумаге, тонкие холодные пальцы, первый опыт курения, что кружило голову не менее, чем ты, Эшли. Объятия, поцелуи какие-то школьные, острая грудь твоя и ребра, торчащие над стройным животиком. Вроде бы, все. Наша машина времени переместила меня на два с половиной месяца вперед, оставив в кармане набор этих слайдов на минут двадцать пять в качестве памятки.
Ты начала холодеть, затем отсела, – что-то в наших отношениях стало прокручиваться вхолостую. Что случилось? – я не мог ни спросить, ни услышать.

А вокруг люди продолжают меня спрашивать: ну как там твоя американская любовь? Никак, отвечаю. С удовольствием променял бы ее, например, на конфету шоколадную – только бы она, любовь, меня отпустила.


Теги:





6


Комментарии

#0 13:07  10-01-2014Стерто Имя    
любовнее....

"Кристина...., поднимала мою кофту, а я в ответ опускал ее".......... кофту. по девичьи сказано.
#1 14:48  10-01-2014Raskolnikoff    
очень хорошо.
#2 16:08  10-01-2014Дмитрий Перов    
сопливенько
#3 16:38  10-01-2014Гельмут    
гитара плакала, а мы с тобой смеялись(с)понятно. сессию уже закончилась. если нет, то лучше займись делом, вместо пиздостраданий.
#4 18:50  10-01-2014Лев Рыжков    
Да ничо так, от души, в принципе.

Хотя и сложно местами читать)
#5 12:40  11-01-2014allo    
коварные щупальца дяди Сэма сгубили не одну русскую душу
если честно, у меня с котлет пердежь
#7 13:00  11-01-2014Бабанин    
mayor1: "если честно, у меня с котлет пердежь"

Ничо не понимаю, тебя же высунули... Шо, опять?! Или притворяешься, а?.. А ну-ка, еще раз перни, тогда поверю и... пойду, видимо, чай заваривать)))

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
08:15  21-04-2017
: [6] [Децкий сад]
Я хорошо помню, как мой младший брат Сашка выдумал эту историю. Он долго готовился. Рассказывал мне её перед сном, учил наизусть детали, добавлял подробности.
- Никто не поверит – издевался я над братом.
- Почему? В Сожри-печень верят, Вырви-глаз, а в Чёрную Собаку Смерти не поверят?...
22:07  18-04-2017
: [4] [Децкий сад]
"...Они умрут.
Все. Я тоже умру.
Это бесплодный труд.
Как писать на ветру."
И.Бродский. "Натюрморт"

"...Булки фонарей, и на трубе, как филин,
Потонувший в перьях нелюдимый дым."
Б. Пастернак "Зимняя ночь"

"....
22:04  18-04-2017
: [10] [Децкий сад]

Красавица зеленая – размашистая елка
Заснеженный овраг прикрыла с грустью
Печаль тоскливая вонзилась, как иголка
Конца и края нет лесному захолустью

Ярила на коне. Весна опушки обнажила
И белые цветы, так робко, гнутся на ветру
Не первый раз сугробы елка сторожила
Храня за снегом юности незримую черту

Но люди за природой наблюдают вечно
Вот опергруппа за город летит беспечно
В овраге стаял снег, а там «подснежник»
Корявый с медом запах, цвет «мятежник»

...
Кисловодск- город моего детства. В последний раз я был там в 93м. Моя прабабушка Лидия Алексеевна жила в самом центре города на Курортном бульваре дом номер 1. Когда этот дом принадлежал какому-то купцу. Но потом советская власть нарезала его огромные комнаты на крохотные коммунальные клетушки и заселила новых жильцов, попроще да победнее....
Уж и зима, разнюнившись,
Ушла на крайний север,
И пароходик юности
Прощальный дал гудок,
А я всё, как дурак, ищу
Четырёхлистный клевер,
Повесив, будто бы ярмо,
На шею поводок.

Собачья воля- вечный раб
Пружинки карабина,
Собачий кайф- поймать за хвост
Какой-нибудь мираж,
Но если я сошёл с ума,
То лишь наполовину,
И больше не ловлю любовь,
Хотя имею стаж....