НЕЗЕМНОЙ ФРУКТ

Автор: Чхеидзе Заза
В милый 2005-й год, когда 22-й век ещё потягивался с невинностью ребёнка, не ведающего тяжести собственного названия, в бескрайних цифровых равнинах Европы произошло явление, которое не осмелился бы предсказать ни один летописец прошлого: боги кухни, дотоле заточенные в дымных очагах старинных домов, ворвались в невидимый эфир сети, словно барочный карнавал вкусов и ароматов, отказывавшихся оставаться в тени.
Внезапно, будто древнее заклятие алхимиков Ренессанса эти вкусы и запахи были вновь пробуждены холодным светом экранов.
В виртуальном небосклоне появились чудесные фигуры.
Возник канал Il Forno — святилище золотистых тестов и слоёных пирогов, что рассыпались в экстазе, где сахар словно обретал собственную жизнь, а слоёное тесто вздымалось спиралями невозможными, повинуясь тайной музыке, слышимой лишь посвящённым.
Затем явился Papero Giallo, царство жёлтого утёнка, где с мифической жадностью пожирались лучшие муссы из растопленного шоколада, мороженые, не желающие таять под июльским солнцем, и муссы, дрожавшие, точно чреватые грозой тучи.
Не менее поразителен был Cavoletto di Bruxelles, где брюссельская капуста становилась безмолвным свидетелем древних жарких: копченые свиные шеи, выдержанные по ступеням лунного календаря, по забытым кельтским формулам, и таявшие во рту бараньи ноги, словно реликвии языческого пира.
А среди этого великолепия Il Gastronomo Riluttante с видом неохотного пророка проповедовал воскрешение забытых колбас: сосиски, копчённые в трущебах забытых ферм, паштеты, хранившие в себе вкус влажной рассветной земли и крови, рецепты, которые крестьяне передавали шёпотом, словно боясь прогневить духов-хранителей вкуса.
Посреди этого цветения повседневных чудес двое друзей - Омар и Питер имена, будто вынутые из фламандской сказки, — основали журнал и канал Неземной джефрут («JFruta Celestial»), ставший требником странствующих гурманов. Его страницы источали невозможный аромат: пахли свежемолотой корицей, ванилью, что приплыла из Мадагаскара на невидимых галеонах, фруктами, не росшими ни в одном саду на свете.
Но поистине чудесным оказалось то, что этот расцвет не остался в сети: новые апостолы вкуса перешагнули из эфира в мир осязаемый. Они явились на телевизионные экраны как посланцы нового кулинарного Олимпа, а оттуда перешли в залы большого бизнеса, непринужденно проводя переговоры об императивах вкуса. Старые телесети, в которых будто реликвии более медленного времени,десятилетиями транслировались кулинарные передачи вынуждены были обновиться: вдруг повара из Милана, Парижа, Барселоны и Праги, Пекина и Ташкента, Москвы и Тифлиса состязались в конкурсах, тянувшихся целыми неделями, а миллионы зрителей, заворожённые, присутствовали при рождении новой европейской гастрономической эпопеи.
И так, в ту эпоху подлинных чудес, кухня перестала быть простым ремеслом и превратилась в публичную литургию. Очаги пылали огнём, вкусы смешивались, словно на шабаше Вакхея, и люди на мгновение верили, что возможно достичь рая через хорошо приготовленное блюдо. Так как, всегда бывало на этой земле контрастов, необыкновенное не требовало изобретения: достаточно было с интересом оглянуться на окружающую действительность.
Фудблогерство, некогда скромное ремесло одиноких гурманов, превратилось в прибыльную империю, где вкусы народов сплетались в барочную ткань глобального пиршества: таиландские ароматы специй, филиппинские шепоты моря, белорусские эхо кабаков, где водка льется рекой, а блины — золотыми дисками солнца.
* * *
Именно в те дни, когда облекшаяся в христианский плащ, древняя языческая тучная Масленица, разливалась по новостройкам Московских улиц, подобно меду из переполненного улья, Омар и Питер, эти странствующие жрецы гастрономического культа, сошли с цифровых алтарей своих экранов в самое сердце реального чуда.
И вот, на площади перед ЦУМом, этим современным собором потребления, где стекло и сталь возносились к небу в дерзком вызове гравитации, разгорелся круглосуточный "Блинный марафон" - ритуал, достойный барочного излишества, где время теряло свои границы, а ночь сливалась с днем в непрерывном танце мангалов и грилей.
Шефы ведущих ресторанов России, эти алхимики теста,масла и печеночной начинки, сошлись в священном поединке, и воздух наполнился паром, густым, как туман над Клязьмой в предрассветный час. Округа была пропитанна запахами сметаны, икры, дикого меда и не менее диковинных начинок, что прилетали из дальних краев: от сибирских грибов до южных приправ.
Питер и Омар, с портативными камерами в руках, словно с магическими амулетами телепортации, вели прямую трансляцию, и миллионы глаз по ту сторону экранов внимали этому чудесному реальному: блин, -скромный круг из муки и молока, становился порталом в иные миры, где славянская душа встречалась с азиатским огнем, а европейская утонченность - с широтой русских просторов. Оттуда, от этого алтаря объедения , они устремились дальше, на Московский рыбный рынок, где фестиваль "На гребне волны" разворачивался в грандиозном пестром карнавале: где кулинарные баттлы, повара-профессионалы скрещивали сковородки, подобно рыцарям копья, а в толпе мелькали частные шеф-повара олигархов - те безымянные самородки, что стряпали для избранных хозяев в потаённых кухнях особняков, храня секреты вкусов, способных низвергнуть или вознести к небесам губернии и области страны.
В этом вихре ароматов и света, где реальность Латинской Америки - с ее барочными соборами и африканскими ритмами - внезапным эхом отозвалась в Белокаменной Москве, Омар и Питер ощутили то самое lo real maravilloso: чудесное, скрытое в повседневном, где блин становился божественной мандаллой вечного круговорота, а фестиваль - зеркалом человеческого обжорства и радости, сплетённых в один неразрывный узор. И в этом калейдоскопе, опережая конкурентов, их канал расцветал новыми проектами, словно грибы под моросью, обещая новые открытия в бесконечном брачном пиршестве мира...
* * *
В те дни, когда воздух российских городов уже пропитывался предчувствием постной аскезы, словно воспоминание о былых подвигов святых страстотерпцев , Питер и Омар странствовали по кулинарным празднествам империи, где пространство и время сплетались в городецкие сказочные сюжеты и цветочные орнаменты.
В одном только ресторанном репортаже, Сахалин открывался им внезапным взрывом тихоокеанских вкусов, где икра лопалась во рту, как далёкие вулканические извержения: Омск — степной ширью, где пельмени парили над кострами, подобно облакам над бесконечной равниной: Рязань и Ярославль возвращали их в золотой век древних княжеств, где пряности шептали о ушедших в небытие веков караванных путях.
И везде, словно по некоему тайному ритуалу, великие жрецы кулинарного искусства — те, чьи имена звучали как заклинания в залах, полных ароматов и сизого пара, - ненароком, но с упорством судьбы,все поминали некий десерт дядьки Прокофия.
Таинственная фраза: " К Прокофию их надо"... словно эхо из глубин истории, возникала в разговорах, в полумраке шатров и под сводами рынков, где время текло иначе: то сжимаясь в мгновение вкуса, то растягиваясь в вечность ожидания.
Прокофий — узнали они — был русской ипостасью древнего Прокопа, греческого слова, что несло в себе двойной смысл: "продвижение", "успех", как шествие триумфатора по священным дорогам, и в то же время "обнажённый меч", "тот, кто схватил кинжал за рукоятку", — образ воина, вышедшего из мифов, где обаятельность и опасность сплетались в едино.
Но десерт этот оставался будто миражом, фантомом палехской миниатюрной росписи на закрытой шкатулке с сюжетами из сказок, где реальное и воображаемое сливались в чудесное.
Он манил их, как легендарный рецепт графа Калиостро, обещающий превратить обыденное в божественное, и они, ведомые этой интригой, стремились встретить самого дядьку Прокофия, чтобы сорвать покров с тайны, окутанной веками и паром медных казанов.
И вот, на кулинарном фестивале рыбного рынка Москвы - этого лабиринта, где Волга и моря-океаны сливались в один грандиозный поток жизни и запахи осетрины и селёдкой переплетались с ароматным дымом мангалов, а время будто остановилось в вечном празднестве изобилия, - удачный случай, этот великий режиссёр многоцветных расписных подносов, наконец улыбнулся им...
Там, в углу, под навесом, где свет цветных фонарей отражался в чешуе свежей рыбы, словно в зеркалах версальских залов, сидел дядька Прокофий. Он заедал водку Beluga — эту благородную, как сибирские просторы, — кусками спинок минтая. Рядом с ним, в компании крепких хоккеистов команды Уралмаш — тех гигантов, чьи тела напоминали уральские скалы, выточенные ветрами и битвами, — велись разговоры о каком-то алкоголе только что привезённом из далёкого Сан-Франциско, И в этом слиянии - русской водки с американской, минтая с орехами, хоккеистов с таинственным кулинаром -открывалось чудесное русское барокко: континенты сходились в одном глотке, эпохи — в одном мгновении, а рецепт десерта, казалось, был уже близок к раскрытию.
* * *
В те времена, когда подмосковные поселки Одинцовского района еще сохраняли аромат старой России, смешанный с печным дымом и дизельным железнодорожным перегаром, на кухне зажиточного бизнесмена работал Прокоп которого все звали дядькой Прокофием.Как будто само время окрестило его этим прозвищем, дабы вписать в вечный календарь повседневности.
Приходил он раньше первых петухов и уходил позже последних электричек.
Местные жители сверяли по нему часы: когда его сутуловатая но коренастая фигура, появлялась на тропинке с пакетами угля и продуктов, матери будили сонных юношей, шепча: "Прокофий пошел - пора вставать".
А когда он возвращался в сумерках, отцы семейств гасили свет, приговаривая: " Прокофий с пивом — чтоб лучше спалось, с утра — чтоб лучше ссалось".
Где он жил — никто не знал. Может, в каком-то бараке за железной дорогой, может, в землянке, вырытой в лесу, где время течет по законам древних сказаний и былин.
Носил он десятилетие одни и те же ялловые сапоги, пил только смородиновую и облепиховую настойки с сухими сливами вместо коньяка с шоколадом, а скудное но верное жалованье, что платили ему - копил, не тратя ни копейки. Пенсионеры, мастера домино, дразнили его батраком шепелявым, подначивали, чтобы вспылил и устроил представление, достойное ярмарочного балагана:
Прокоп, Прокоп-дрын тебе в жоп...
Стоишь грош-заклеп:
Шея – бычий хвост
Алтын – голова,
По две денежки нога –
Вот и вся тебе цена...
Но Прокофий молчал, проходил мимо, словно река, что несущая в себе тайны бандитских утопленников, не выдавая их ветру.
Лишь по субботам, в Покровских банях, его видели в обществе двух барышень легкого поведения -тех, что влюбившись в клиента ревут после секса: Ой мамочки ,что будет... не хочу тебя терять.
Окунался он в мир иной, где плоть торжествует над духом, а пар клубится, как дым жертвоприношений древним богам плодородия, а в понедельник как ни в чем не бывало жарил в хозяйском дворе на больших протвенях хамсу и плотву.
И вот, по некоей чудесной закономерности — той самой, что правит судьбами в русских былинах о проклятых кладах, — Прокофий разбогател.
Никто не ведал, как именно, но шептали, что причиной стал рецепт - один-единственный, сокрытый в его памяти, как золото инков в недрах Анд.
Рецепт десерта, сводил с ума иностранных богатеев, приезжавших в эти края в поисках реализации бизнес проектов , словно новые гаргантюа и пантагрюэли, чьи животы вздымались, подобно холмам, а аппетиты не знали границ.
Два блогера услышав о кулинарном чуде, явились, как странствующие рыцари в поисках Грааля. Они просили приглашения, сулили мзду и славу, популяризацию имени Дядьки Прокофия в сетях, где время сжимается в мгновение, а слава разносится быстрее чумы.
Прокофию давно донесли, что некие иностранцы, толстые, как те великаны Рабле, пердуны и обжоры, разыскивают его, дабы вкусить диковинку.
В России говорят: "незваный гость хуже татарина", но фудблогеров здесь приняли радушно - ведь и они щедро сыпали деньгами, лишь бы запечатлеть репортаж о гортанобесиях.
По строгим законам единой политики десертных блогеров да и макробиотики вкуса - той науки, что сочетает восточную мудрость с западным чревоугодием,- десерт нельзя было пробовать сразу.
Сперва надлежало пройти путь: символически какой-нибудь суп, на второе кусок мяса с толканом-пюре, лишь затем - кульминация, как в симфонии, где финал венчает все темы.
Так и произошло в загородной избе Прокофия- в том загадочном месте...
Гостей время от времени он обслуживал даже сам, словно жрец у алтаря. Сначала подал "Завтрак бурлака" -килограмм черной икры, что блестела, как ночь над Волгой, затем плато морепродуктов, редких, будто сокровища с затонувших галеонов: устрицы, крабы, лангусты,что шевелили усами в воображении.
Далее- мраморная говядина вагю, пронизанная жиром, словно мрамор венами, трюфеля, что пахли тайной земных недр, блюда посыпанные вместо черного перца съедобным золотом, сверкающим, как солнце ацтеков.
И вот рядом - русская классика преображения: пельмени с редкой рыбой вместо мяса, блины, сложного слоения, как страницы древних манускриптов, и золотой круассан, что таял во рту, оставляя след сладости и забвения.
Гости ели, пыхтели, снимали, а Прокофий стоял в тени, улыбаясь той улыбкой, что хранит секреты веков. И в тот вечер время остановилось - как в магическом реализме старых континентов, где простой повар становится владыкой судеб,а еще не поданный десерт, уже меняет мир.
Воздух густел от ароматов жареного и вареного. Прокофий был как фигура почти мифическая, полубог деревенского пира, чье тело,совершенно не раздувшееся от излишеств, казалось вылепленным из той же плодородной глины, что и земля, рождающая картофель, морковь и буряк.
Он щёлкал пальцами, и повар, подобный верному джину из лампы, возникал из кухонных недр, неся блюдо за блюдом, словно приношения древнему
солнечному божеству по имени Дажьбог.
А хозяин, этот барочный трибун застолья, сыпал прибаутками, в которых грубая плоть народной речи сплеталась с неожиданной поэзией.
" Все картошка,да картошка, а когда же молоко. С этой еб@ной картошки, х@й не лезет далеко.
Когда Омар, любопытный, словно путешественник, вопрошающий о
диковинных плодах Нового Света,
спросил о времени подачи и названии десерта, Прокофий
с торжественностью колониального наместника, начал рассказ медленно, с расстановкой и наслаждением, словно разворачивал свиток старинной хроники.
Однажды, после семейного скандала, что подобно урагану карибского моря сотрясают дома подобно руках Прокоп с небольшой суммой денег,о которой не ведали ни жена, ни тёща,тайно бежал из дома, словно беглец из Волоколамского СИЗО на курорт Геленджик.
Там в казино, капризная богиня фортуна, улыбнулась ему, и он выиграл приличную сумму.
Но прежде чем вернуться семейные кандалы, Дядька решил пожить пару дней на турбазе, предвкушая как жена и тёща изумятся его внезапному богатству.
Видел он себя уже ни много ни мало, владельцем хозяйской мельницы, спокойным Доном села, где время течёт медленно, как патока.
В ту же ночь, сильно пьяный, он встретил глухонемую женщину — молчаливую, как ночное море, -и провёл с ней ночь.
А рано утром, проснувшись в полумраке комнаты, пропитанной запахами соли и страсти,
обнаружил что она хочет сбежать захватив его честно выигранное.
Взгромоздившись на нее сверху, в наказание,
крепко держа за бёдра,
он жёстко ее наказал утренней твёрдой плотью,
обрушивая удары, да так что за стеной был слышен известный хлюпающий звук.
Он делал это жёстко и быстро, в полную силу.
Прокофий слышал, как она мурлычет и стонет,
хотя не видел ее лица. Убедившись что она умеет выговорить букву "А" после каждого сильного толчка и ее крика
дядька произносил слова:
"Это за твои…"
"Это за твой обман…"
"Это за неподходящие шутки…"
Она отталкивалась назад,
заставляя его восьминогим конем мчаться к безумной кульминации
После всего происшедшего, уже в душе, обнаружил он на кончике своего мужского достоинства прилипшую бахчевую косточку.
И в тот миг времени ему открылось чудесное и страшное: по ошибке, в хмельном забытьи, он по ошибке совершил акт, сопровождаемый проникновением не в традиционный проход клофелинщицы, которая к тому времени растворилась в утреннем свете, как призрак.
Ради интереса — того самого интереса, что двигал Колумбом и Кортесом, — он сохранил семечко в спичечном коробке. Вернувшись домой, он подверг его "предпосевному закаливанию", дабы подготовить будущее растение к суровым условиям мира. Замочил в растворе Циркона, затем набухшее семя в марле поместил на нижнюю полку холодильника - проведя почти алхимический ритуал, превращающий случайность в чудо.
И на удивление семя проросло.
Косточка оказалась , арбузной и дало стойкую, сильную рассаду.
Потом хитро прищурившись добавил: Именно из этой линии бахчевого плода был приготовлен десертный коктейль «Пьяный арбуз», который вы сейчас с удовольствием пробуете.
Этот секретный десерт, своеобразный древний, летний ритуал: в мякоть целого арбуза впрыскивают крепкий алкоголь - алычевую водку, ром, и шнапс, - настаивают, а затем нарезают ломтиками, и каждый кусок становится одновременно освежающим и опьяняющим, как само бытие, где сладость плода смешивается с горечью хмеля.
Говоря это, Прокофий широко улыбаясь, и, смачно хрустя, словно древнегреческий бог Кронос вкушающий плоть своих детей из страха, что они свергнут его, - одним онлайн движением уплетал от края до края серповидную дольку Астраханского арбуза