Охотник на ментов

Автор: Совесть Лета Глава 1. Запах формы

В городе сначала исчез запах хлеба, а потом — запах страха. Остался только запах формы: влажной, синтетической, с примесью дешёвого табака и старого металла. Этот запах стоял в подъездах, в служебных коридорах, в лифтах, где зеркала давно не отражали лица, а только должности.

Первого мента нашли под утро.

Он лежал в собственной кухне, аккуратно, будто сам себя уложил. Табельное оружие было на месте, документы — тоже. Ни следов борьбы, ни следов взлома. Только выключенный телефон и странная деталь: форменная куртка была аккуратно сложена на стуле, как в раздевалке. Погоны — сняты.

— Сердце? — лениво спросил дежурный врач.

— Нет, — ответил оперативник. — Сердце у него было слишком большое для этого города.

Через неделю нашли второго. Потом третьего. Потом перестали считать «потом».

Они были разные: следователь, участковый, опер из управления, майор предпенсионного возраста, молодой лейтенант с глазами, ещё не успевшими стать мутными. Их объединяло одно — все они так или иначе работали с делом, которое в документах значилось как «Серия Н-17». В устной речи — «Охотник».

Название появилось случайно, но прижилось сразу. Кто-то сказал его вполголоса в курилке, кто-то повторил, и слово стало липким. Охотник. Не жертва, не псих, не субъект. Охотник.

Он не оставлял писем. Не играл в загадки. Не требовал внимания. Он просто приходил — и кто-то из тех, кто носил форму, переставал существовать как живой человек.

Самое страшное было даже не количество трупов.

Самое страшное — порядок.

Каждый убитый был «правильным». Не случайным. Не для статистики. Как будто кто-то методично вычёркивал имена из списка, который нельзя было найти ни в одном сейфе.

Когда погиб четвёртый, начальство приказало создать отдельную группу.

— Нам нужен человек со стороны, — сказал полковник, не глядя в глаза. — Такой, чтобы не был в этом болоте по уши.

— Со стороны чего? — спросил кто-то.

— Со стороны совести, — ответил полковник и закурил, хотя в кабинете висела табличка «Не курить».

Так в дело вернулся Илья Воронцов.

Он ушёл из органов три года назад — тихо, без скандала, без оркестра. Просто встал, написал рапорт и вышел, не хлопнув дверью. Те, кто знал его ближе, говорили, что он «слишком долго смотрел в одну сторону». Те, кто знал хуже, — что «не вписался».

Воронцов не любил слово «мент». Но и слово «полицейский» ему было противно. Он предпочитал «люди в форме». Потому что форма, по его опыту, часто оказывалась важнее человека внутри.

Он пришёл на первое совещание в гражданском — старое пальто, тёмная рубашка, лицо без выражения.

— Если вы думаете, что он маньяк, — сказал он после первых пятнадцати минут докладов, — то вы уже проиграли.

В комнате стало тихо.

— Это не вспышка. Не срыв. Не «психоз на фоне». Это последовательная работа. Он не ненавидит вас абстрактно. Он знает вас поимённо.

— Вы что, его защищаете? — спросил молодой следователь.

Воронцов посмотрел на него долго, внимательно.

— Нет. Я просто понимаю, что он вас читает. А вы его — нет.

На экране висели фотографии мест преступлений. Одинаковая аккуратность. Одинаковая чистота. Ни одного «подписи», как любят делать киношные психи.

— Он не хочет, чтобы его ловили, — продолжил Воронцов. — Он хочет, чтобы его искали. И желательно — те же самые люди.

— Зачем? — спросил полковник.

Воронцов пожал плечами.

— Потому что тогда охота становится честной. Для него.

В тот же вечер погиб пятый.

Это был капитан Рогов. Именно он два месяца назад настоял на том, чтобы дело Н-17 «переформатировать» и убрать часть старых эпизодов как «неподтверждённые». Он считал себя рациональным человеком.

Его нашли в служебном кабинете. Камеры в коридоре «временно не работали». Сейф был закрыт. На столе лежала папка с делом — раскрытая ровно на том месте, где стояла его подпись.

Воронцов смотрел на фотографию и чувствовал знакомое, липкое ощущение под рёбрами.

Охотник не просто убивал.

Он вёл диалог.

И теперь этот диалог был адресован лично ему.




Глава 2. Пустые участки

Сначала это выглядело как сбой статистики.

В маленьком городе, затерянном между промышленной зоной и выжженным полем, за двое суток погибло больше половины личного состава. Не «пострадало», не «выведено из строя» — погибло. Те, кто не погиб, либо не вышли на смену, либо исчезли, либо написали рапорты дрожащими руками, не дожидаясь рассвета.

К третьему дню цифра стала неприличной — около девяноста процентов.

Отдел полиции превратился в пустой скелет здания: горящий свет, дежурный телефон, который никто не поднимал, и доска с ориентировками, устаревшими ещё до того, как их повесили. Камеры работали. Сигнализация — тоже. Но в коридорах гулял ветер, и шаги эхом возвращались к тем, кто осмеливался войти.

Охотник не выбирал «лучших».

Он брал всех.

Начальников и рядовых. Тех, кто был замешан в грязных делах, и тех, кто просто «служил, как умел». Он как будто стирал саму идею формы с лица города. Участки закрывались один за другим. Патрульные машины оставались брошенными у обочин — пустые, с открытыми дверями, будто люди вышли на минуту и не вернулись.

Город стал местом без полиции.

И это оказалось страшнее, чем наличие плохой полиции.

Паника в стране началась не сразу — она подкрадывалась, как холод. Сначала короткие сообщения в новостях. Потом бегущая строка. Потом экстренные выпуски, где ведущие старались говорить спокойно, но глаза выдавали их быстрее слов.

— Временно усилены меры безопасности.
— Ситуация находится под контролем.
— Населению рекомендуется сохранять спокойствие.

Спокойствие сохраняли плохо.

Рапорты об увольнении посыпались лавиной. Люди сдавали удостоверения, пистолеты, форму — кто-то аккуратно, кто-то швыряя всё на стол, как проклятие. Никто не хотел быть следующим. Никто не хотел даже потенциально быть связанным с делом Н-17.

Полицейская система начала схлопываться, как лёгкие под водой.

И тогда на улицы вышли военные.

Официально — «для обеспечения порядка». Неофициально — потому что больше было некому. Люди в другой форме, с другими лицами, другим взглядом. Они не знали городов, не знали людей, не различали «местного» и «случайного». Для них всё пространство было враждебным, а любое движение — подозрительным.

Проверки стали мгновенными. Решения — окончательными.

Кого-то останавливали просто за то, что он шёл быстро. Кого-то — за то, что шёл медленно. Кого-то — за взгляд. Кого-то — за отсутствие взгляда. Ошибок не признавали. Ошибки устраняли.

Расстрелы среди бела дня сначала отрицали. Потом объясняли. Потом перестали комментировать.

Города начали напоминать зоны, где жизнь измерялась не законами, а настроением патруля.

И где-то на этом фоне — без заявлений, без видеообращений, без манифестов — продолжал работать Охотник.

Он не выходил в эфир. Не брал на себя ответственность. Не объяснял мотивов. Но эффект его действий был очевиден: государство, лишённое привычного инструмента контроля, начало бить вслепую. И чем сильнее билo, тем больше трещало.

Воронцов смотрел на карту, утыканную красными точками, и понимал одну простую вещь:
это уже не серия убийств.

Это — переформатирование реальности.

— Он не воюет с полицией, — сказал он на закрытом совещании. — Он воюет с самой идеей посредника между человеком и насилием.

— Вы хотите сказать, что он анархист? — спросили его.

— Нет, — ответил Воронцов. — Анархисты хотят сломать систему.
А он показывает, что она ломается сама, стоит только подтолкнуть.

В этот же вечер военные перекрыли центр столицы.
В этот же вечер пропал ещё один следователь из старой команды Н-17.
В этот же вечер Воронцов получил сообщение без номера. Без текста.

Только фотографию.

На ней был пустой полицейский участок.
И подпись, выведенная чем-то острым прямо на двери:

«Теперь вы одни».


Глава 3. Диагноз территории

Прошло десять лет.

Воронцов узнал об этом не по календарю — календарей в отделении не было, — а по тому, как изменился звук собственных мыслей. Они стали глухими, как будто между ними и реальностью проложили слой ваты. Иногда вата шевелилась и шептала.

Палата была на шестерых, но людей в ней было больше. Всегда больше. Даже когда койки пустовали, кто-то стоял в углах, дышал за спиной, аккуратно переставлял предметы. Особенно по ночам. Особенно санитары.

— Это они, — говорил Воронцов врачу, глядя не на него, а чуть левее. — Те же движения. Та же осторожность. Они умеют заходить так, что их не слышно.

Врач кивал. Записывал. Не спорил. Спор здесь считался симптомом.

Страны за стенами психбольницы больше не существовало в прежнем смысле. Была территория. Разрезанная, как старая карта, испачканная кровью и пометками карандашом. Каждый район имел свой цвет, свой знак, своё имя главаря. Эти люди не называли себя бандитами — они называли себя управляющими.

Управляющие следили за порядком, выносили приговоры, собирали налоги, устраивали показательные казни и раздавали гуманитарную помощь. У них были судьи — с татуировками вместо мантий. У них были военные — с эмблемами банд на броне. У них были полицейские — бывшие, сломанные, купленные.

Государство сократилось до диагноза.

А диагнозом заведовал главный психиатр — Моргулис.

Он не появлялся в новостях. Не выступал. Не улыбался на камеру. Его имя знали шёпотом — как знают название вещества, которое нельзя произносить вслух, чтобы не захотеть ещё.

Моргулис контролировал потоки. Не деньги — сознание. Через каналы банд он поставлял населению таблетки, капли, порошки, инъекции. Что-то лечило тревогу. Что-то усиливало покорность. Что-то стирало память о том, как было «раньше». Люди глотали страну маленькими дозами.

Воронцов знал о Моргулисе. Конечно, знал. Он знал о нём ещё до больницы — или ему так казалось. Но Моргулис был слишком логичен, слишком видим, слишком правильно стоял в центре системы.

А Охотник не был таким.

Охотник всегда находился сбоку.

— Санитары, — шептал Воронцов, когда его фиксировали ремнями. — Вы думаете, я не вижу, как вы переглядываетесь? Вы думаете, я забыл запах формы? Вы его просто сменили.

Санитары молчали. Молчание было их основной обязанностью.

В день, когда к нему пришёл Моргулис, Воронцов сначала решил, что это очередная галлюцинация. Психиатр выглядел слишком аккуратно: седые волосы, ровный костюм, глаза человека, который давно не спешит.

— Илья Сергеевич, — сказал Моргулис, садясь напротив. — Вы всё ещё ищете Охотника.

— Он здесь, — ответил Воронцов. — Он всегда здесь. Он за дверью. Или держит ключи.

— Нет, — мягко сказал Моргулис. — Он сидит перед вами.

Воронцов рассмеялся. Смех вышел сухой, болезненный.

— Слишком просто, — сказал он. — Так не бывает. Вы — схема. Вы — центр. Охотник так не работает.

— Именно поэтому вы не можете в это поверить, — ответил Моргулис. — Вы всё ещё мыслите как следователь. Вы ищете изящество, скрытность, игру. А я выбрал очевидность. Самую безопасную маску.

Он говорил спокойно, почти заботливо, как говорят с тяжёлыми пациентами.

— Я не убивал лично, — продолжил он. — Я создавал условия. Страх. Паралич. Бегство. Пустоту. Полицейские исчезли не потому, что их кто-то вырезал. А потому что они перестали быть возможными.

— Врёте, — сказал Воронцов и посмотрел на дверь. — Они слушают. Я знаю.

Моргулис вздохнул.

— Вы всё ещё держитесь за них, — сказал он. — За санитаров. За маленьких людей с большими ключами. Вам нужен враг, который ниже вас ростом.

Он встал.

— Это нормально. Для вашего состояния — даже полезно.

Когда Моргулис ушёл, санитары вошли почти сразу. Точно так, как Воронцов ожидал. Он смотрел на их руки, на шаги, на одинаковые лица.

— Я знаю, — сказал он им. — Вы думаете, я сломался. Но я просто стал видеть яснее.

Санитары молча сделали укол.

Последнее, что успел подумать Воронцов перед тем, как мир снова стал ватным:
слишком очевидно — значит, неправда.

А где-то за стенами больницы территория жила дальше — под контролем банд, под присмотром психиатра, под действием препаратов.

И Охотник продолжал существовать.

Просто теперь он носил белый халат.