Глава вторая Поп и доктор

Автор: Крокодилдо Глава вторая
Поп и доктор
Почерневший от времени деревянный дом в окружении тополей и разросшейся бузины. Из настежь открытого на первом этаже окна – позывные радио «Маяк». Приятный женский голос: «Говорит Москва. Московское время восемнадцать часов».
Дверь в подъезд приоткрыта. Под нее подложена половинка кирпича. Дверь недавно покрашена, вся в толстых подтеках типовой коричневой краски. Порыв теплого ветра принес приторный аромат цветов, перемешав с запахом жареной на подсолнечном масле картошки, доносившимся из подъезда.
Шаркая стоптанными ботинками по неаккуратно положенному, в выбоинах асфальту, к дому подошел полный человек средних лет. Вскинув руку, сверился с часами и, удовлетворенно кивнув головой, вошел в подъезд. Держась за перила, поднялся на второй, последний, этаж. Едва он примерился к кнопке звонка, как обитая черным кожзамом и украшенная золотистыми гвоздиками дверь распахнулась.
— Проходи.
— Благодарствую.
Квартира была малогабаритная. Вместо полноценной прихожей – узкий тамбур, в котором и не развернуться толком. Между крохотной кухней и комнатой втиснут совмещенный санузел.
Вошедший поставил в угол авоську, в которой находились вещи аппетитные и дефицитные: две банки шпрот, полпалки сервелата, четверть головки голландского сыра, несколько отборных лимонов и даже банка маслин. Присел на низкую скамеечку, кряхтя снял обувь. С трудом поднялся, оглядел себя в большом, в полный рост, зеркале. Из нагрудного кармана мешковатой, в крупную красно-белую полоску рубахи достал расческу-гребешок. Продул, зачесал жиденькие сальные волосы с крупного шишковатого лба назад. Потер крупный, похожий на картофельный клубень, нос. Подергал себя за рыжеватую бороденку и шагнул в единственную комнату.
Пыльная комната пропахла сушеными травами и тревожной больничной химией. Визитер высморкался и покрутил головой.
— Формалин, – последовал ответ на незаданный вопрос.
На полу лежал вытертый до дыр палас. Вся левая стена – до низенького потолка в самодельных стеллажах - занята емкостями разных форм и размеров: от баночек из-под майонеза до объемных толстостенных сосудов. У самого окна, один на другом, стояли четыре аквариума. Вся это разномастная тара заполнена мутноватой жидкостью соломенного цвета.
— Формалин, – снова пояснил хозяин. Голос у него был негромкий, с приятной вкрадчивой хрипотцой.
Гость подошел ближе. Разница между ними стала не просто заметнее, но карикатурней. На фоне тучной фигуры визитёра худощавый хозяин выглядел ещё выигрышнее. Высокий стройный. Со светлыми до плеч волосами, трехдневной щетиной и уверенным насмешливым взглядом широких серых глаз он напоминал западную рок-звезду. Это впечатление подчеркивала одежда: ковбойка в бело-голубую клетку, с закатанными до локтей рукавами. Застиранные, но явно фирменные, джинсы. Он был бы настоящим красавцем, если б не бордовое родимое пятно на левой щеке.
Гость молча кивнул головой и стал изучать содержимое сосудов. Тут было на что посмотреть: внутри застыли различные насекомые, пресмыкающиеся, земноводные и мелкие грызуны. Узнавались лягушки, скорпионы, полевки, какие-то виды ос или шершней. Некоторые же емкости оказались заполнены кусками непонятной бесформенной материи. Что-то похожее гость видел на прошлой неделе в одном американском фильме: попал на закрытый показ «для своих».
Единственное окно в комнате было не просто закрыто – загорожено двойными рамами, между которыми лежал толстый слой серой свалявшейся ваты. На облупившемся подоконнике стояли ящики с яркими пестрыми растениями, неуместными в этой казенной и немного пугающей обстановке.
— Мой личный аптекарский огород. Упаси тебя твой бог трогать или даже нюхать. Ядовиты категорически.
Гость, всплеснув толстыми ладошками, отпрянул назад. Перевел взгляд направо, к противоположной стене. Снова полки, стеллажи. Шкаф, запертый на ключ. Только вместо экспонатов в формалине: книги, книги, книги. Заставлено все так плотно, что между ними не всунуть и обычную ученическую тетрадь за две копейки. У двери — сложенная раскладушка, рядом снова книги, сложенные в стопки и перевязанные голубыми лентами, будто детские подарки.
— Полагаю, ты увидел достаточно. Можешь впоследствии доложить в «контору». Мы же пока давай спокойно побеседуем. Как говорится, «в теплой дружественной обстановке».
Гость молча кивнул, соглашаясь.
Проходя на кухню, он кинул взгляд в открытую дверь уборной: унитаз с рыжеватыми подтеками. На бачке – рулон туалетной бумаги и кусок поролона. На полу вантуз.
Почти все пространство кухни занимал прямоугольник стола, покрытого сиреневой, в мелкий черной горох, клеенкой. На столе запотевшая, видно, недавно из холодильника, бутылка водки с зеленой этикеткой «Moskovskaya Osobaya».
— Дорогому гостю – радость и почет, – белозубо осклабился хозяин. Достал из висевшего над газовой плитой шкафчика две стопки. Со стуком поставил на стол. Из нижнего ящика выудил два ножа — кухонный и консервный — и видавшую виды деревянную разделочную доску. Из хлебницы появилась буханка «Бородинского».
— Ты пока хлеб нарежь, и свои разносолы раскладывай. Не стесняйся, будь как дома. Но и не забывай, что в гостях, - снова улыбнулся. - А я пока картошку сварю. Прямо в мундире, по-простому. Не возражаешь?
Он поставил эмалированную кастрюльку на ближнюю конфорку. Взял спички, сломал две, выругался сквозь зубы. Наконец, с хлопком и синим пламенем, газ зажегся.
Визитёр тем временем споро и умело открыл шпроты и оливки, нарезал сыр, колбасу, лимоны. Затем подошел к окну, выглянул на вечернюю улицу. Чирикали птицы, ломающимися голосами спорили о чем-то подростки на детской площадке. Вдалеке тренькала гитара. Пахло сиренью и горящей помойкой.
Углядев за дымом шпиль церкви, блестевший в лучах солнца, гость степенно перекрестился.
— Вот никак не возьму в толк, какая профессия у тебя главная: поп или все-таки «товарищ майор»? – расхохотался хозяин, убавляя огонь под кастрюлькой.
Гость не обиделся, не смутился. Ответил, растягивая слова:
— Мое главное занятие, и призвание: служить смиренно Господу нашему. Что до моих контактов с органами, то осуществляю я их на добровольной основе и общественных началах. Желая быть полезным отчизне своей. Официально не состою я на службе в комитете госбезопасности, соответственно никакого воинского звания не имею.
— Ясно, святой отец.
— Однако ты позвал меня не для того, чтоб поговорить о моей службе, небесной или государственной. Верно?
— Верно, дорогой товарищ батюшка, верно. Я как прикинул: у тебя, наверное, ко мне вопросы накопились, и лучше уж я тебя к себе в гости позову, чтоб некоторые вещи тут, на месте, неофициально прояснить. Без повестки и вызова.
— Здраво мыслишь, – согласился поп. – Что ж, человек ты проницательный, образованный. Признаться, не ожидал такую личность в той тошниловке встретить. Там ведь субчиков иного порядка разрабатывали. Внутренних врагов, диссидентишек. Да и по профильной, церковной, линии имелся интерес: мистики, оккультисты, прочие-разные... Эзотерики.
— Да, этого добра в «Трех конях» пруд пруди.
— О чем и речь. А тут – ты. Человек с высшим образованием. Доктор.
Налили. Чокнулись. Выпили. Закусили шпротами.
ПОП. Я когда там с тобой познакомился случайно, удивился. Навели справки: еще больше удивились. Заинтересовались. Коренной ленинградец. ВМОЛКА с отличием. Затем Павловский институт. Лаборатория! Тема научная перспективная. Сам Миняев тебя хвалил. Защищайся, карьеру строй. Ан нет: такой финт ты устроил: бросил всё, переехал в Москву, но ведь в обыкновенную горбольницу! Врачом! Хоть даже и завотделением!
Доктор ничего не ответил. Встал, шагнул к плите. Еще убавил огонь. Взял вилку, потыкал картошку, проверяя готовность.
ПОП. Сначала подумали, какая-то нехорошая история. Аморалка там, уголовка, даже контакты с иностранцами... Проверили тщательно: чисто. И вот эдакого молодого еще человека я встречаю в «Трех конях», в дрянной, занюханной столовке, в компании сомнительных доморощенных философов, писателишек, и просто ханыг. Прав ты: по идее надо докладную писать, чтоб тебя, значит, официальной повесткой куда следует вызывали. А тут ты сам меня в гости зовешь. Притом, не в Москву, где прописан, а в эту вот квартирку, в области. Я и решил: сначала приватно в гости съезжу, побеседуем. Потом уже и по начальству доложу.
ДОКТОР (раздумчиво). Это хорошо, что ты никому пока не говорил, что ко мне в эту вот берлогу поехал.
Он вновь наполнил стопки. Водки в бутылке осталось на треть.
ДОКТОР. Ладно, расскажу тебе всё, как на духу. Честное медицинское! (Ухмыляется.) Признаться, я и сам очень удивился, с тобой в «Трех конях» познакомиться. С чего бы это батюшке по рыгаловкам ходить? Души заблудшие на путь истинный наставлять? Откровенно если: не верю я, знаешь ли, в подобное. Ни в наличие души, ни в альтруизм...
ПОП (протяжно). Не будем о душе. Давай лучше выпьем?
ДОКТОР. Немедленно! Только ящик включу. Сегодня новая серия «Знатоков». Очень люблю их.
ПОП (оживленно). Я тоже! А что это у тебя телевизор в кухне? И как только ты его здесь уместил. Вообще, квартирка, конечно, маловата...
ДОКТОР. Где ж мне его еще ставить? Сам видел: в комнате места и для кровати нет. Маловата кольчужка, то есть квартирка. Двоюродного братца. Он у меня геологоразведчик. Вечно в экспедициях пропадает. Последнее время время где-то в районе Уренгоя. Там же уникальное месторождение нашли, трубопровод вести планируют, то да се. Я вот за хибарой его приглядываю, жить не живу, наездами бываю. Ну и использую ее вроде лаборатории. Опыты кое-какие провожу, исследования...
ПОП. Опыты? Вот отсюда поподробнее!
Доктор усмехнулся, покачал головой и щелкнул тумблером телевизора. Изображения пока не было – аппарат нагревался.
ДОКТОР. Дойдем и до опытов, не торопи!
Он разлил остатки водки. Убрал опустевшую бутылку под стол. Меж тем на черно-белом экране появился ринг и двое боксеров. Шла трансляция международного поединка.
ДОКТОР. Смотри, как метелят друг дружку! Будто укакошить хотят. Скоро кончится, фильм через пять минут уже... А вот скажи, ты ж вроде из этих краев родом? Местный?
ПОП. Не фильм, а телеспектакль... Да, я тут родился. Отец мой с десятого года здесь благочинным был.
ДОКТОР (возбужденно). Ага! А скажи, ваше преосвященство, не доводилось ему в Церкви Георгия Победоносца служить?
ПОП. Самому – так нет. Но настоятеля тамошнего он знал хорошо. Тот еще в городской гимназии для девочек Закон Божий преподавал. Да я и сам его помню. Как-то почти целое лето гостил у отца Иннокентия. Что там говорить, природа – восхитительная. Люблю наши подмосковные места. Тихо, несуетно, неброско...
ДОКТОР (перебивая). Вот! Вот же! А читал я, что в окрестностях история нехорошая случилась. Как раз с учительницей из этой самой гимназии. Еще до революции.
ПОП (закусывая). Это про ту, что в озере, рядом с церковью утопилась? Было такое. Смертный грех, между прочим. Неотмаливаемый.
ДОКТОР (почти кричит). А подробности? Подробности знаешь?!
ПОП (почесывая покрасневший нос). Какие там подробности... Гликерией ее звали. Фамилию не помню. Гимназия рядом тут была. Здание на улице Папивина. Она тогда Дворянская называлась.
ДОКТОР (поднимаясь со стула и растирая лицо). Ошибки быть не может. Не может!
ПОП. Гляди-гляди! Начинается. Эх, жаль водки больше нет. Сейчас бы еще не худо... Усугубить.
Из «Горизонта» хлынула знакомая мелодия. Маршевый чеканный ритм обещал неминуемый триумф справедливости и окончательную гибель всякой гнилой сволочи, что пока строила свои коварные козни. Под эти звуки по лестнице родного Главного Управления Внутренних дел упругой походкой поднимался непревзойденный оперативник, гроза преступного мира — майор Томин.
Размашистой рукописной лентой развернулся титр: «Любой ценой».
ПОП (кивая на крупный план сурового лица Томина). Будто в самую душу заглядывает, а? Так я говорю, еще пол-банки б не помешало... Разговор-то у нас только начинается.
ДОКТОР (сдавленным голосом). Да. Разговор хороший.
ПОП. Поздно уже, да? У вас тут где отпускают? Продуктовый рядом должен быть. Так он до девятнадцати ноль-ноль, а сейчас уже четверть восьмого. У вокзала еще универмаг... Однако пешком вряд ли успеть до закрытия, а автобусы плохо ходят. К тому ж там очередь наверняка, сегодня ж суббота...
ДОКТОР (широко улыбнувшись). Не паникуй, дядя! Все учтено могучим ураганом. Мы не станем ждать милости ни от природы, ни от сил сверхъестественных.
Подмигнув гостю, выбежал из кухни... Через секунду вернулся, ликуя и размахивая большой бутылкой — по виду винной. Она была наполнена изумрудной жидкостью, на дне которой плавала веточка неизвестного растения.
ДОКТОР. Ну? Небось, не успел «эйн-цвей-дрей» сосчитать? Натуральный продукт, между прочим!
ПОП (потирая ладошки). Ловко-ловко, ничего не скажешь.
Тем временем активно разворачивались события на телеэкране. Мощный аналитический ум Пал Палыча Знаменского работал над разгадкой внезапно изменившегося поведения подследственного – скучного запыленного бухгалтера с плешью и неухоженными усами. Малоинтересный мужичок, проходивший по мелкому «бумажному» делу, вдруг сознался в ранее совершенном убийстве. Мгновенно почувствовавший фальшь Знаменский делал все возможное, доискиваясь до причины столь странного поступка.
Настойка, разлитая по стопкам, приобрела в лучах вечернего солнца перламутровый блеск, засветившись изнутри.
ДОКТОР. Что, падре, продегустируем? Один момент: только приму раствор яблочного уксуса: помогает сахар снизить. А у меня диабет, неприятная, знаешь, болячка. Приходиться постоянно следить за глюкозой.
Он открыл шкафчик, достал какую-то склянку с прозрачной жидкостью и граненый стакан. Отмерил столовую ложку. Долил из чайника воды до краев. Взболтал, выпил.
ДОКТОР. Теперь порядок. Ну что, вздрогнули?
ПОП. С нашим удовольствием.
Осушили стопки. Синхронно, в едином порыве, шумно выдохнули, скривились и замахали руками. Хозяин правой, гость – левой.
ПОП (причмокивая). Любопытный вкус. На чем настаивал?
ДОКТОР. Секрет фирмы. А она, как известно, веников не вяжет. Что, не нравится?
ПОП (изменившимся, высоким голосом). Очень даже нравится. Хорошо в нос шибает и глотку дерет. И послевкусие такое... Такое...
Доктор пожевал бутерброд с сервелатом. Улыбнулся своим мыслям и вновь наполнил стопки.
В телевизоре мудрые знатоки продолжали изобличать молодого лощеного негодяя, чья мать лезла из кожи вон, пытаясь избавить ненаглядного сыночка от заслуженной и неотвратимой кары.
ПОП (задумчиво). И вот еще что... Ноги будто немеют, отнимаются...
ДОКТОР (назидательно). Conium masculatum. Болиголов пятнистый. Это основа. Кроме того, разумеется белладонна, немного аканита, ну и вех ядовитый, куда ж без него.
ПОП. По-по-постой... Что значит «ядовитый»? Это чтоль, где яд? Яд?! Чтоб отравлять? Отравить?
ДОКТОР (очень спокойно). Не вполне верно. Основная задача: ввести в состояние обездвиженности. Принцип действия, не вдаваясь в детали, основан на возникновении восходящего паралича мышц. Что ты назвал «ноги отнимаются». Он будет прогрессировать. Распространяться от нижних конечностей – к верхним. Появятся и побочные эффекты. Спутанность сознания, даже галлюцинации. Самое же опасное: угнетение дыхание, вплоть до полной остановки. Это не нужно совершенно. Очень трудно рассчитать правильную дозу. Притом на спиртовой раствор, и с учетом уже выпитого алкоголя... Нетривиальная, доложу я тебе, задачка, н-да. Ведь крайне важно не дать тебе умереть от паралича дыхательного центра!
ПОП. Не-не-не..?
ДОКТОР. Боже мой, ну конечно, конечно же! А ты что подумал? То есть я не совсем верно сформулировал. Умереть ты, безусловно, умрешь. Однако по иной причине. Кардиоэктомия. По-простому: удаление сердца. Без сердца человек жить не может, это всякому обывателю известно!
ПОП. Се-се-се... Сер-цеее...
ДОКТОР (кивая). Угу. Такое вот оперативное планирование. Извини, что терминами оплетаю. Ты и так напуган и дезориентирован.
ПОП. Дез-дез-дез... Аааа!!!
ДОКТОР. Да. Подводя итог: необходимо вырезать тебе сердце. При этом полноценная анестезия — общий наркоз — исключается. Таковы условия... гмм... процедуры. Донор должен находится в сознании и ощутить сам момент извлечения органа. Чудовищно, согласен. Но это предписания ритуала, ничего не поделаешь.
ПОП. Ааа! Ааа!! Ааа!!!
ДОКТОР. Всё я понимаю. И вопросы твои предвижу вполне. Первый: как это мы пили одно и тоже, при этом ты в овощ превращаешься, а я вполне себе бодр и энергичен, готов к проведению непростой операции. Элементарно, старина: я принял антидот. Никакой это был не яблочный уксус, да и диабетом я, хвала богам, не хвораю. Лгал, каюсь.
Поп попытался встать, но, едва приподнявшись с табурета, рухнул обратно. Табурет развалился и несчастный оказался на полу. Ноги его судорожно дергались, руки царапали грязный линолеум.
ДОКТОР (невозмутимо). Продолжу. Я отнюдь не маньяк из американских кинолент. Также не испытываю я к тебе и особой ненависти, хотя типус, ты, безусловно, омерзительный . Дело не в этом. А вот в чем... (Достает из заднего кармана джинс исписанный мелким бисерным почерком двойной листок в клетку.) Вот, ага... Слушай! Это выписки из «Книги ста трав» и «Книги ритуалов». Между прочим ты спрашивал, что я – образованный человек, медик — промышлял в компании забулдыг, лакающих бормотуху в дешевой забегаловке у метро? Однако начальство не зря поручило тебе изучить тамошнюю публику. Среди самых отчаянных алкашей и доморощенных теософов мутного разлива встречаются там и действительно любопытные господа... К примеру, у одного имелась библиотека преотличная, несколькими поколениями собранная. Он-то и уступил мне несколько книжек во время дружеской посиделки, за пару бутылок портвешка. Уникальные издания. На языке оригинала, то бишь, на древнеяпонском. И, вообрази себе, в той же компании нашелся один бич, разбирающий тексты эпохи Хэйан, как ты – Уголовный кодекс или Священное Писание. Уж не знаю, что из этого тебе ближе.
ПОП (вращает глазами и воет совершенно по-звериному).
ДОКТОР. Извини, я, кажется, немного увлекся. Надо отвлечь тебя разговором, пока препарат подействует окончательно. Так вот, вернемся к нашим баранам, то есть – к ритуалам. Но сначала еще отступление. Должен же я ответить на твои остальные вопросы? Не судьба им стать основой твоего потенциально блистательного отчета, за которой ты получил бы внеочередное звание. Как там у вас, наверное, говорится: плох тот диакон, что не желает стать митрополитом? Твои кураторы из Органов могли бы с этим помочь... Так вот: почему я оставил теплое и перспективное место в институте Павлова? Уехал из родного Ленинграда? Очень просто: я решил вплотную – практически! – заняться проблемой бессмертия. Увы, наша официальная наука, уделяя определенное внимание теме увеличения продолжительности жизни и геронтологии значительно ограничивала сама себя, декларируя принципиальную не-воз-мож-ность биологического бессмертия. Исторический материализм добрался и до медицины. В нашем развитом социалистическом обществе мои изыскания официально запрещены. Они вообще любят запрещать... В общем, пришлось стать сугубым индивидуалистом и и попробовать соединить традиционные знания с... Да, это звучит дико: пришлось обратиться к мистикам. Или, лучше сказать: к опыту и практикам древних культур. Ведь и средневековые алхимики помогли развитию современной науки.
ПОП (протяжно стонет).
ДОКТОР. Итак, я переехал в столицу. В Москве меня никто не знал, не задавал лишних вопросов. Я нашел спокойное местечко в не самой, мягко говоря, престижной больничке. Зато свободный доступ к нужным препаратам, масса свободного времени для исследований. Новые знакомые... Ты среди них. Ха-ха-ха. Параллельно изучал труды по философии, герменевтике и другим нетрадиционным областям.
ПОП (тихо плачет).
ДОКТОР. Ну-ну... Я почти закончил. В общем, в этих японских трактатах периода Муромати я нашел описание процедур, удивительным образом дополняющих теоретические расчеты, сделанные мной... Когда академическая наука сливается с духовными практиками, это, доложу я, огромная сила. Огромная. В общем для создания препарата — я назвал его «elixir immortalis» — не хватало последнего и главного ингредиента. Разумеешь, куда я клоню?
ПОП (собрав последние силы). Неее...
ДОКТОР. Конечно, нет. Сейчас все объясню. Что б ты понял, что смерть твоя, человечишки дрянного и пустого, отнюдь не напрасна. Ты, твое тело, послужит великой цели. Наверное, ты хочешь сказать: «короче, Склихасовский»? Ха-ха-ха. Итак, записывайте, дорогие товарищи: для приготовления эликсира бессмертия необходимо сердце человека, вкусившего плоть Нингё...
ПОП. Ниниии!
ДОКТОР. Нингё – это Человек-рыба. Звучит, как сказочный персонаж, понимаю. Но умоляю тебя, попробуй сконцентрироваться, хотя мозг твой уже, безусловно, одурманен. Человек-Рыба — существо вполне себе реальное. С научной точки зрения появление данного биологического вида – результат трансформации суицидента в ихтиоида. То есть, превращение утопленницы в рыбу. Есть ряд необходимых условий для подобного превращения. Во-первых, необходима именно «утопленница» – женщина. Во-вторых, самоубийство должно совершиться осознанно, в здравом уме. В-третьих, антураж: темная ночь, одиночество и обязательно стоячие воды.
ПОП. Дыыы...вооо...дыыы...
ДОКТОР. Да, найти подходящий образец нелегко. Тем не менее, подобные несчастья – все же не редкость. Я опрашивал знакомых, кучу времени провел в архивах, всеми правдами и неправдами получил доступ к чертовой уйме различных документов и свидетельств о смерти. Составил обширную картотеку самоубийц. Адова работа! Адова! Однако оставалось самое главное и самое трудное: найти человек, «вкусившего плоть Нингё». Теперь ясно, куда я клоню?
ПОП (зажмуривается).
ДОКТОР. Как понять твои ужимки? Снова нет? Экий ты, дядя кардинал, тугодум. Ладно, слушай дальше...
Между тем проницательный Пал Палыч с помощью верных друзей-соратников просчитал преступную схему и успешно вывел преступную шайку на чистую воду.
Доктор склонился над судорожно, словно в эпилептическом припадке, дергавшимся телом попа. Пощупал пульс, удовлетворенно кивнул.
ДОКТОР. Короче говоря, в моей картотеке насчитывалась около сотни подходящих утопленниц. Из них тринадцать я отметил как приоритетные. Я имел в виду время и место совершения самоубийства. Их и собирался отрабатывать. Тут фортуна улыбнулась мне. (Откашливается в кулак.) Двоюродный братец мой, как-то между делом, рассказал историю своего заселения в этот самый дом. Раньше барак коммунальный тут был. Несколько лет назад, в начале семидесятых стали расселять. Одним из последних жильцов оставался дядя Коля. Инвалид войны. Без рук, без ног. Из тех, что «самоварами» называли. Зашибал крепко, ну и любил поговорить. Вот он-то подробнее и рассказал про «утопшую учителку, Глафиру или Прасковью» и местное озеро, где «ребятишки рыбу любили удить». Я для себя эту историю пометил как главную: удобнее всего начать, все под боком... Да и еще одна зацепка имелась: церковь, где некий отец Иннокентий служил. Имя учительницы выяснил: Гликерия Коробкина. Только-только начал я за эту ниточку потягивать, как...
ПОП (стонет, рычит).
ДОКТОР. Я ж с улыбки фортуны начал? Так это ладно... Дальше случилось чудо, форменное чудо. Каноническое, как в вашем профсоюзе говорят. Что самое-то главное: не сама утопленница нужна, но человек, плоть ее вкусивший. Вот ведь штукенция какая. Как его сыскать? Такое не в одну сводку не вносят. И тут в наши заблеванные палестины, то есть в «Три коня» занесло тебя, личность весьма занятную. Я сразу понял, что птица ты непростая. Да и внедрился в этот круг духовных виноглотов ты довольно неуклюже. Стал я приглядываться...
ПОП (надрывно, истошно). ААА!!!
ДОКТОР (с облегчением). Уфф... Наконец-то. А то я, признаться, даже утомился. Вспомнил, да? Смешно получилось: восьмого марта та попойка случилась. Хотя в компании нашей ни одной женщины не было. Ну да повод всегда имелся. Гуляли — помнишь? – широко... «Вы помните, вы все, конечно помните...» Все как всегда: чтение стихов, метафизические слезы, пьяные слезы и дружеские объятия. Неоплатоники, спорные моменты в мировоззрении де Шардена и прочая чепуха. И вот тут, запив водочку «Жигулевским», дернул тебя черт закусить жареной треской...
ПОП. Тррр... ссс... тррр...
ДОКТОР. Наступил момент истины: уплетая ее, ты вдруг ударился в воспоминания, начал умничать, что-де куда этой закуске против рыбины, которую ты самолично в детском возрасте изловил в лесном озере, что рядом с церковью. Казалось бы, что тут особенного? Но ты ведь с таким смаком, роняя слюни, описывал, какой несравненный вкус был у той рыбы...
ПОП. Рыы...рыб... кааа...
ДОКТОР. Ещё подробности выяснились: ты назвал и город, и церковь и имя — отец Иннокентий. Священник у которого ты со своим отцом гостил тогда. Кстати, о твоем бате... Смотри-ка, ведь он же уцелел во время чистки и в тридцатые, и в пятидесятые... Это на такой-то должности: благочинный! Жизнеспособный мужчина! Подозреваю, тоже сексот был? Кстати, отец Иннокентий сгинул-таки на Соловках. Как и многие... Не удивлюсь, если по доносу твоего драгоценного родителя. Вот откуда у тебя эти наклонности: наушничать да выслуживаться? Но вернемся к той необычной трапезе: рыбка была ой непростая... Ты с жаром рассказывал и о крупной золотистой – золотой – чешуе, и о странной круглой, словно луна. О голове, чертами напоминавшей женское лицо... О вкусе мяса: сладковатом, плотном, напоминавшем телятину... Тебя тогда подняли наспех: дескать ловко загибает наш батюшка, разговелся от всей полноты христианской души. И только я – не смеялся. Скажу тебе откровенно, вообще не знаю, как я смог совладать с собой, не схватил тебя за рясу и не отволок в ближайшую подворотню, чтоб немедленно достать, вырвать, выгрызть твое черное сердце... Я стерпел. Необходимо было уточнить детали, свериться с древними книгами. И, само собой, подготовить все необходимое для операции: продумать план, приготовить настоечку, благодаря которой ты так удачно размяк...
Поп без движения лежал на полу. Из широко раскрытых, выпученных глаз катились крупные слезы.
ДОКТОР. Почти всё. Еще буквально пара минут и – приступим. Знаешь, ведь извлечь твое сердце мало. Надо приготовить препарат. Измельчить, стерилизовать. Добавить определенные микроорганизмы, клеточные структуры. Дело-то неслыханное. Неслыханное, понимаешь?!
ПОП (едва слышно что-то бормочет).
ДОКТОР (ехидно). Ори-ори на здоровье. Гмм... Забавно звучит в сложившихся обстоятельствах: «на здоровье». Хотя никакой тут ошибки или насмешки. Я ведь действительно обрету, притом не просто здоровье, но бессмертие. Бес-смер-тие! Однако, операция предстоит крайне болезненная, а ты хоть и ослаб, но при резекции визжать будешь изрядно. Еще соседей встревожишь. Наряд, пожалуй, вызовут. Это ни к чему.
Доктор исчез в открытой двери санузла и вскоре вернулся с небольшой прямоугольной сумкой бордового цвета с надписью «АПТЕЧКА». Достал из ее дерматиновых недр катушку лейкопластыря. Подошел к телевизору, вывернул ручку регулятора громкости вправо, до упора.
На экране крупным планом – лицо майора Томина.
ТОМИН (дергая за рукав кителя отвернувшегося к окну и погруженного в свои мысли Знаменского). В чем дело, Паша?
ЗНАМЕНСКИЙ (с досадой). Ненавижу, когда приходится ненавидеть.
Бархатный баритон Пал Палыча выплыл из динамика «Горизонта», заполняя пространство кухни. Через открытую форточку вырвался во двор, в район, в город. Во Вселенную.
Фоном, на заднем плане звучала знаменитая «Наша служба и опасна и трудна». Мелодия исполнялась в джазовой обработке, с яркой импровизацией на саксофоне.
ЗНАМЕНСКИЙ (задорно). Ненавижу!
ХОР (торжественно). Если кто-то...
ЗНАМЕНСКИЙ (форсируя). Ненавижу!!
ХОР. Кое-где... Кое-где... Кое-где...
ЗНАМЕНСКИЙ (истерично, срываясь на фальцет). Ненавижу!!!
ХОР. У нас порой... Порой... Ой-ой-ой...
Широкой полоской лейкопластыря доктор заклеил рот попа. Крики стали глуше, перейдя в утробной гуканье, похожее голубиную воркотню. Бессмысленно выпученные глаза завертелись в разные стороны.
На шее вспухла толстая пурпурная жилка, похожая на жирного дождевого червя, грозила лопнуть, взорваться, заляпать всё вокруг горячей липкой кровью.
Торжествующий Знаменский ловко, с места, запрыгнул на письменный стол, ногой сбросил на пол портфель, подаренный ему на юбилей сослуживцами, и, артистично крутанувшись вокруг своей оси, содрал с себя форменный мундир, представ в серебристом футуристичном комбинезоне без пуговиц и молний.
ЗНАМЕНСКИЙ. Оп-ля!
Он начал пританцовывать под электронный ритм. Сначала робко, но постепенно входя в раж. Двигался он рывками, монотонно вращая тазом и совершая повторяющиеся движения согнутыми в локтях руками. Внезапно замер, застыв в неудобной изогнутой позе.
ЗНАМЕНСКИЙ (механическим безэмоциональным голосом). Все мы. Все мы. В этом мире. Тленны.
Доктор достал из ящика кухонного стола огромный серповидный нож.
ДОКТОР (бубнит). Тленны, воистину тленны... Трам-парам, у нас порой... Тэк-с. Сейчас всё сделаем. Субдиафрагмальный разрез по методу ацтекских жрецов...
Изображение на экране телевизора изменилось. На передний план выдвинулся майор Томин. Однако и его внешний вид претерпел значительные изменения. Уши оперативника увеличились в размерах, приобрели треугольную форму и переместились на макушку. Неприлично разрослись бакенбарды, распушились усы. Томин напоминал одновременно уличного кота и разбойника Бармалея.
ТОМИН (удовлетворенно). Мяу! Именно. Очень верно подмяученно! Бармяулей!
Двигался он крадучись, поджав пальцы с длиннющими острыми ногтями. Сделав круг по кабинету, пружинисто приземлился на руки, непристойно выгнув жирное тело, одетое в шутовское полосатое трико в обтяжку. Беспрерывно и пронзительно мяукая, бывший оперативник потерся ухом о серебристое колено застывшего живой статуей Пал Палыча. Довольно мурлыкнув, Томин ухарски подмигнул прямо в камеру, улегся под стол и начал тщательно вылизывать свою мохнатую ладонь. Наконец, перекатившись с боку на бок, ухватил себя за тигриный полосатый хвост и запел в него, как в микрофон.
ТОМИН. Беспредельную тоскою, как тяжелую доскою, жизнь мне давит грудь давно. Мяу-мяу-мяу. Ой, давно-давно-давнооо...
Доктор склонился над лежащим на полу, разорвал на груди рубаху. Обнажилась полная безволосая грудь. Сорвав с нее толстую золотую цепочку с вычурным нательным крестом, он перевел взгляд на экран.
Сейчас оттуда глядела на него Зинаида Яновна Кибрит, для друзей – просто Зиночка. Но боже мой, как же изменилась и она! Строгая элегантность эксперта трансформировалась в дразнящую манкую чувственность. Вместо скучноватого костюма – кружевное платье невесты со смелым декольте. Распущенные черные волосы свободной волной падали на оголенные плечи. Но главное – глаза! Что это были за глаза! Два озера подземных, подсвечиваемые из неведомых глубин углем первоклассного, истинно адского пламени. Эти глаза... Они не просто завораживали, они втягивали, засасывали туда – на другую сторону экрана, или куда-то еще дальше и глубже. И как сладострастно изогнулись бесстыдно припухшие губы на мертвенно-бледном овале тонкого лица! О нет, это была не прежняя Зиночка – верный друг, талантливый специалист и симпатичная женщина. Лилит, Персефона, Царица Мрака!
Дьявольская невеста едва заметно усмехнулась, прищурила глаза и, облизав губы, томно с придыханием продекламировала:
Только ангел темной ночи
Свеет к ложу моему, -
Я замру, вперяя очи
В неразгаданную тьму.

В эту секунду острое лезвие ножа рассекло кожу приговоренного, углубляясь в мягкую плоть, туда, где билось-трепетало обреченное сердце.
Изображение на экране схлопнулось в точку, еще некоторое время светившуюся на экране кинескопа.
Затем всё погасло.