Георгий-светофор

Автор: Фома из Сибири Георгий-светофор

Современная сказка

Георгий очнулся от того, что кто-то ковырялся у него в голове отвёрткой.
Голова не болела. Сушняка не было. Мысли работали ясно и холодно. Это было неправильно. Георгий привык, что после хорошего застолья организм предъявляет счёт: утром ты мёртвый, днём — полумёртвый, к вечеру — оживаешь, чтобы снова умереть. А тут — тишина. Никаких сигналов от тела.
И главное — тела не было.
— Чё за хуйня?! — попытался крикнуть он.
Вместо голоса — тишина. Вместо рта — металлический каркас. Вместо рук — три разноцветных фонаря.
Прямо перед собой он увидел небритое лицо мужика в оранжевой каске. Мужик сидел на стремянке, задумчиво курил папиросу и спокойно закручивал шурупы в том месте, где у Георгия должна была находиться грудная клетка. От него пахло потом, дешёвым табаком и тем особенным запахом рабочих, которые не парятся, что о них подумают.
— Ты чё творишь, козёл?! — взбесился Георгий. — Руки убрал, пидорила!
Мужик даже ухом не повёл.
Достал старенький телефон, обмотанный синей изолентой, нажал кнопку. Экран треснутый, но работает.
— Ну… — сказал мужик в трубку. — Да всё, почти закончил. А че, лампы перегорели, бля… Новый же светофор, только вчера поставили… Да место здесь нехорошее, говорю тебе. Слышал про аварию? Там три трупа, мудак на «ягуаре» влетел… под мухой был, конечно… Че говорят? Да пошли ты их на хер, у нас обед!
Мужик сплюнул сквозь зубы, спрятал телефон и, взвалив стремянку на плечо, ушёл в сторону гастронома. Походка у него была уверенная, хозяйская. Человек знает себе цену: он чинит светофоры, а не войны выигрывает, но без него город встанет.
Георгий замолчал. До него начало доходить.
Он посмотрел вниз — и увидел перекрёсток. Машины. Пешеходов. Асфальт в трещинах. Лужи, в которых отражаются провода. Своих ног не было. Вместо них — металлическая стойка, уходящая в землю. Ржавая внутри, крашеная снаружи. Вместо рук — три фонаря. Красный. Жёлтый. Зелёный.
Георгий стал светофором.
* * *
Первые три дня он орал.
Орал на прохожих, на водителей, на бомжей, которые мочились на его стойку, на голубей, гадящих на «голову». Орал матом, угрожал, обещал всех переехать, когда выберется. Потом понял: его никто не слышит. Вообще. Абсолютно.
Тогда начал договариваться.
— Слышь, Господи, — шептал Георгий в пространство. — Я, конечно, не подарок был. Но ты сам посуди: кто не грешил? Я ж не убивал специально. Ну, гонял. Ну, пил. Ну, бабы. Это ж жизнь. За что в светофор-то? В таракана хотя б, в собаку… А в светофор — это вообще унизительно.
Тишина.
— Ладно, — не сдавался Георгий. — Допустим, заслужил. Но есть же люди хуже меня! Вон, олигархи всякие, чиновники… Их куда? В унитазы? Или сразу в выгребные ямы?
Небеса молчали.
— Ну и пошли вы все, — обиделся Георгий.
* * *
Со временем он начал замечать детали.
Мир состоял из звуков. Рычание моторов, визг тормозов, мат водителей, детский смех, вой сирен. Он научился различать марки машин по звуку — «БМВ» рычат злее, «Тойоты» — ровнее, а наши «Лады» звучат так, будто сейчас развалятся, но не разваливаются, потому что у русских машин душа есть, хоть и ржавая.
Он научился чувствовать погоду. До дождя у него ныла правая стойка — видимо, где-то там, внутри, была старая трещина. В мороз лампы грелись дольше, и это было приятно — хоть какое-то тепло.
Но больше всего он скучал по запахам. Раньше он не замечал, как пахнет мир. А теперь готов был душу продать за запах бензина на заправке, за аромат шашлыка из придорожной шаурмичной, за терпкий запах Надеждиных духов, от которых у него всегда сносило крышу. Или просто за запах дождя — настоящего, мокрого, живого. А тут — ничего. Только пыль и выхлопы, да и те не чувствуешь, а как будто знаешь, что они есть.
И по вкусу скучал. По холодному пиву после бани, по горячему кофе утром, по солёным огурцам, которые мать солила. Во рту уже который год пустота.
И по прикосновениям. По рулю, который вибрирует под пальцами. По женским волосам. По утреннему душу. По тому, как Надежда гладила его по спине, когда он засыпал.
Теперь до него никто не дотрагивался. Только дождь. Только ветер. Только голуби, суки.
Он научился различать людей.
Были постоянные. Девушка на красной «Мазде» — каждое утро в одно и то же время, с кофе в подстаканнике, с уставшими глазами. Мужик на старой «Волге» — вечно злой, вечно опаздывает, вечно сигналит, когда Георгий зажигает жёлтый. Бабка с палочкой — переходит перекрёсток минуты три, и Георгий специально держит для неё зелёный подольше, хотя программа не предусматривает.
Она не знает. Никто не знает.
А ещё были смерти.
Георгий ненавидел, когда перед ним кого-то сбивали. Это случалось нечасто, но каждый раз — как ножом по стеклу. Он смотрел на разбросанные вещи, на кровь, на венки, которые потом вешали на его соседей — столбы, фонари. Венки вешали и на него.
Он стоял в цветах и думал: «За чью душу эти цветы? За тех, кто погиб? Или за меня?»
Вопрос без ответа.
* * *
Рядом с ним стояли другие светофоры. Три штуки: на противоположной стороне, слева и справа. Похожие, как братья. Георгий пытался с ними заговорить.
— Эй, — мысленно обращался он к ближайшему, через дорогу. — Ты че, тоже здесь торчишь? Давно? Слышишь меня?
Тот мигал зелёным. Равнодушно. Механически.
— Да ёбаный в рот, — злился Георгий. — Вы чё, бездушные совсем?
Бездушные.
Так он их и назвал. Стоят, мигают, ни мыслей, ни чувств. Повезло же. Им не больно, не страшно, не обидно. Им вообще никак.
А ему — как.
* * *
Однажды ночью, когда машин почти не было, Георгий вдруг понял.
«А ведь я сам таких, как я, убивал».
Мысль пришла неожиданно и холодно, как тот самый кусок трубы, который, видимо, и отправил его сюда.
«Я ж гонял. Я ж на красный летел. Я ж…»
Он замолчал. Вспомнил лица тех, кого обгонял, подрезал, доводил до инфаркта на дороге. Вспомнил, как смеялся, когда кто-то сигналил ему вслед. Вспомнил, как говорил Надежде: «Они все лохи, а я — король».
— Сука, — прошептал Георгий. — Сука-сука-сука.
Ему стало стыдно. Впервые в жизни. Не за пьянку, не за баб, не за деньги. За то, что он был мудаком. Осознанным. Гордым. Счастливым мудаком.
И вот теперь он стоит здесь. Светофор. Символ порядка, который он так люто ненавидел.
— Тонко, — сказал он в пространство. — Тонко, Господи. Зачёт.



Прошло пять лет.
Он уже не считал дни. Они слились в одну серую ленту, изредка вспыхивающую красным, жёлтым, зелёным.
Однажды в пробке он увидел её.
Спортивная машина, зеркальные окна, салон — кожа, дерево, бабло. За рулём — молодой хлыщ в солнечных очках. Рядом — девушка. Смеётся. Волосы развеваются. Красивая.
Георгий узнал её сразу.
Надежда.
Та самая. Любовница. Дорогая. Расчётливая. С обнадёживающим именем. С идеальной фигурой. С которой он собирался жить долго и счастливо, пока… пока не случилось то, чего он не помнил.
Она выглядела счастливой. Довольной. Сытой.
— Сууука, — прошептал Георгий. Не со зла. С грустью.
Надежда посмотрела в его сторону. Рассеянно. Равнодушно. Как на пустое место.
Она не узнала светофор.
А он вдруг понял: она и не должна. Потому что для неё он был не человеком, а средством. Деньги, тачка, статус. А теперь — новый спонсор. Всё по плану.
— Будь счастлива, — сказал Георгий. И сам удивился своим словам.
Ещё через год случилось чудо.
На дорогу выскочила маленькая собачонка. Грязная, тощая, поджавшая хвост. Она металась между машинами, скулила и явно не понимала, куда бежать. Водители не замечали её. Ещё секунда — и под колёса.
— Дура! — заорал Георгий. — Стой! Задавят же!
Собачка не слышала.
И тогда Георгий сделал то, чего не мог сделать никогда. Он захотел так сильно, как не хотел ничего в своей человеческой жизни. Не тачку. Не бабу. Не бабки.
— Остановитесь, — прошептал он. — Пожалуйста. Остановитесь.
Внутри него что-то щёлкнуло. Где-то глубоко, в самом основании стойки, там, где металл встречается с асфальтом, где, возможно, прячется то, что называют душой.
Красный.
Загорелся красный свет.
Машины остановились. Все. Как вкопанные. Водители заматерились, засигналили, но стояли. Красный горел долго — дольше, чем положено. Гораздо дольше.
Собачка, трясясь от страха, перебежала дорогу. На той стороне она остановилась, оглянулась на светофор, тявкнула — то ли спасибо, то ли просто от страха — и скрылась в кустах.
— Беги, дурочка, — выдохнул Георгий.
Он чувствовал себя так, будто пробежал марафон. Впервые за шесть лет он что-то почувствовал. Не боль. Не тоску. А что-то светлое. Тёплое.
— Так вот оно чё, — прошептал он. — Вот оно как, оказывается
* * *
На следующий день Георгия-светофора сбил грузовик.
Водитель был пьян. Он вылетел на перекрёсток на красный, не справился с управлением и врезался прямо в стойку. Пластик, металл, лампы — всё разлетелось вдребезги.
Георгий успел подумать: «Опять пьяный… Опять… Да когда ж это кончится…»
Последнее, что он увидел, — лицо водителя. Молодой пацан, лет двадцати пяти. Глаза мутные, испуганные, ничего не соображает. Типичный. Как он сам когда-то.
И темнота.
* * *
Георгий открыл глаза.
Он лежал в белой, стерильной комнате. Вокруг стояли люди в белых халатах и улыбались. Пахло лекарствами и чистотой. За окном — солнце. Настоящее. Тёплое.
Старичок в очках наклонился к нему:
— Добро пожаловать домой, батенька! Ох и долго же вы… Пять лет в коме. Родные уже не надеялись.
Георгий моргнул. Попытался пошевелить рукой. Рука двигалась. Пальцы сгибались.
— Пить, — прохрипел он.
Ему дали воды. Живой. Холодной. Из настоящего стакана. Он чуть не заплакал, когда почувствовал вкус. Вода. Простая вода. Какое же это счастье.
Рядом стояла Надежда. В белом халате. Плакала. Настоящими слезами.
— Жорик… — всхлипнула она. — Жорик, ты слышишь меня?
Георгий посмотрел на неё долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на старичка в очках.
— А светофор? — спросил он.
— Что простите? — не понял врач.
— Там, на перекрёстке… Светофор… Его починили?
Врач и Надежда переглянулись.
— Жорик, ты о чём? — осторожно спросила Надежда. — Какой светофор?
Георгий закрыл глаза. И вдруг — вспомнил всё.
Собачку. Красный свет. Свою злость. Свою тоску. Запахи, которых не чувствовал годами. Вкус, которого не было. Прикосновения, которых лишился. И то чувство, когда внутри что-то щёлкает и ты впервые за много лет делаешь что-то правильное.
— Ничего, — сказал он. — Приснилось.
Он открыл глаза и посмотрел на Надежду. В её лице не было ничего плохого. Просто женщина. Просто ждала. Просто плакала.
— Ты чего ревёшь? — спросил он. — Живой я.
— Я думала, ты не очнёшься, — всхлипнула она.
Георгий помолчал. Потом сказал:
— Надь, а давай мы с тобой… того… по-человечески? Без тачек, без больших бабок, без всего этого… Просто?
Надежда замерла. Посмотрела на него так, будто впервые видит.
— Жорик, ты точно в порядке?
— Не знаю, — честно ответил он. — Кажется, нет. Кажется, я… изменился.
Она не поняла. Но заплакала сильнее. То ли от радости, то ли от страха.
Георгий закрыл глаза. Перед внутренним взором снова замигало: красный, жёлтый, зелёный. Красный, жёлтый, зелёный.
— Я больше никогда не проеду на красный, — прошептал он. — Никогда.
Надежда не расслышала.
А он и не хотел, чтобы слышали.
Эпилог

Через полгода Георгий вышел из больницы. Ходил с палочкой, но ходил. Купил старенькую, но надёжную тойоту. Устроился на обычную работу.
Иногда по вечерам он подходил к тому самому перекрёстку.
Светофор стоял новый. Яркий. Чистый. Бездушный.
Георгий садился на лавочку напротив и смотрел, как он мигает. Красный. Жёлтый. Зелёный.
— Привет, брат, — шептал он. — Как ты там?
Светофор молчал.
Но иногда, когда мимо пробегала собака, Георгию казалось, что огни мигают чуть дольше. Чуть теплее. Чуть по-человечески.
Может, казалось.
А может, и нет.
Иногда ему казалось, что всё это был сон. Но слишком уж реальным был тот красный свет. И собачка. И чувство, когда внутри что-то щёлкает и ты впервые за много лет делаешь что-то правильное.
Он трогал пальцами шрам на виске — там, где кусок трубы вошёл в голову — и вспоминал.

Всё.



P.S.

Я выставил этот рассказ на литературных сайтах. Люди читали, оставляли отзывы. Разные.
Однажды пришло сообщение — только ссылка.
Там была статья про известного московского стритрейсера, полного моего тёзку, который в своё время участвовал в организации клуба уличных гонщиков Night Racing. В статье говорилось, что он погиб в аварии 30 июня 2008 года: на мокрой дороге его вынесло под грузовик. Ему было 25
До этого момента я ничего о нём не знал.
Мой рассказ был написан примерно через полгода после той трагедии.