Матрица. Перезагрузка

Автор: отец Онаний Раз в месяц я хожу к Ольге Николаевне. Она живёт в старом доме на 4ой Красноармейской улице. Её квартира на третьем этаже. Окна во двор.
Квартира коммунальная и потому всё ещё населена разными чужими друг другу людьми. Люди эти, в основном, бесполезные и бестактные, сующие свои носы куда не надо. При других обстоятельствах, я бы с ними легко расправился, но, приходя в этот не самый уютный уголок, к Ольге Николаевне, я должен вести себя иначе. Я здесь - раб, ничтожная личность, тот, кому слова не давали. Если ещё проще, то я - сабмиссив, а Ольга Николаевна моя госпожа.

Раз в месяц мне нужна перенастройка. Хорошая порка тебе нужна, как любила говорить мне мама в детстве. Да, хорошая порка мне действительно помогает. И я плачу за неё хорошие деньги. Плачу, чтобы быть униженным, порабощенным. За то после этих сеансов я снова с чистой и светлой головой. Чего хватает примерно на месяц.

Ольга Николаевна библиотекарь. Серая питерская мышь. Из коренных. В наследство ей досталась лишь комната в коммуналке, да любовь к доминированию. Даже не любовь, а искусство. Этим она жила. Днём выдала пыльные книги, а вечером надевала бондаж на непослушных банкиров и прочих толстосумов, которых обычный секс уже давно не удовлетворял. Их она стягала, выкручивала им соски и капала раскаленным воском на яички. По особым запросам могла засунуть кулак в анус и так вертеть, что пришедший на экзекуцию плакал о пощаде. Но пощады не было.

Ольга Николаевна любила романы Мопассана, ненавидела Толстого. Содомом и Гоморрой считала пригороды родного города на Неве, которые выросли будто в одночасье. Город потерял свой шарм. Стал сборищем случайных людей, готовых на всё. Мимо проносились самокатчики, шли толпы смуглых людей, говорящих на чужих языках. А скромный служитель библиотеки мечтала как вечером будет пороть очередного "плохого" министра.

И вот я прихожу к ней раз в месяц. Ровно в полдень. Опаздывать нельзя. Разговаривать тоже. Захожу в парадную за курьером. Звоню в звонок её квартиры. Она всегда заставляет себя ждать. Открывая дверь, она осматривает меня как генерал осматривает полк перед парадом. Потом впускает внутрь.

Длинный коридор коммуналки заставлен всяким старьём. Мимо нас проходит сосед и криво улыбается. У него в руке огрызок сушёной рыбы. Вся одежда на нём растянута. Колени его спортивных штанов пузырятся, словно от ожогов, майка открывает декольте из которого выглядывает синяя наколка с ангелом.

В комнате Ольги Николаевны всё очень скромно. Узкая скрипучая кровать, стол, стул, небольшой перекособоченный шкаф, такой же комод. Она садится на кровать. Я становлюсь на колени. Прямо перед ней. Всё делается молча. Правила игры давным давно известны.

Она раздвигает ноги, на ней нет трусиков. Я просто смотрю. Потом она щелчком пальцев велит мне раздеться. Пока я раздеваясь, она подходит к комоду и достает из него плётку.

Мир рушится. Именно в этот самый момент, все, затаив дыхание, слушают через стены, что будет. Будет ли лучше или наоборот. Что будет с курсом доллара, индексом доу-джонса, с ценами на нефть и на гречку. Пять пар ушей прилипали к стенам, когда кто-то входил в комнату Ольги Николаевны.

Сегодня меня хорошо унизили. Но потом наградили. И я вылизал всё, что мне позволили вылизать. Ольга Николаевна открыла томик Мопассана, заложенный обёрткой от конфеты, и прочла: "Ласки, сударыня, — это испытание любви. Если после объятий наш пыл угасает — значит, мы обманулись. Если же он растёт — значит, мы любим".

Я смотрел на её острые плечи и думал, кто она, ангел или демон? Её природная худоба, чтобы никто не подумал чем она занята вне библиотеки, её способность унизить любого власть имеющего господина, растоптав его в два счёта. Всё прервал звук смыва в общем туалете. Слишком громкий, как единственный залп Авроры.

Мне было позволено сходить в уборную. Туалет- это не её слово. Одеваться, нет. Только так. Или не ходить вовсе. Опозориться перед соседями, вот последний штрих, который она вносит в эти встречи. Перед простыми обывателями, живущими вопреки всякому здравому смыслу.

Я вернулся в комнату. По дороге мне попалась только толстая тётка в цветастом халате, жена того с ангелом. Она привыкла и не задаёт вопросов. Только воротит нос. И ждёт когда все мы передОхнем.

Я ухожу из комнаты спиной вперёд, постоянно натыкаясь в коридоре на препятствия. Отворачиваться нельзя или это будет последнее моё посещение.

Сегодня меня лупили и стенами, меня унизили и назвали "ничтожная тварь" и "человек без судьбы". Мне садились на лицо и разрешали делать это, впервые, с открытыми глазами. Чтобы завтра я пришел к себе в министерство и поставив раком всех, от уборщицы, попавшей под горячую руку, до своего зама, у которого на носу ещё виднелись остатки колумбийского чуда. И выебал их так, что они целый месяц носились как угорелые, выполняя свою работу согласно не только трудового законодательства, но и Библии.

А через месяц или около того, я, уставший и выжатый, как лимон, словно приду на 4ую Красноармейскую улицу, прошмыгну вслед за курьером и буду ждать пока мне откроют ту самую дверь с очагом, за которым спрятаны все тайны мира.