Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Было дело:: - Начало конца…

Начало конца…

Автор: Билал
   [ принято к публикации 19:42  30-01-2008 | LoveWriter | Просмотров: 535]
История реальная. Рассказано лично самому автору. Изменены лишь имена

…море, немного синее, смешанное с зелёным, непонятной окраски, будто все перемешалось: мазут, солярка, нефть, человеческие отходы, попадающие туда через громадную ржавую трубу, над которой местные жители ловят воблу и кутума*.
Но все это вблизи, а там, чуть подальше от берега, на мелких пенистых волнах играют солнечные лучи, заставляя, смотрящего, иногда щуриться от поблескивания. Коричневой полоской отчётливо видны скалы, когда-то выступавшие над водой, куда мальчишки, а сейчас уже взрослые мужчины, а может, и пожилые старики плавали, забирались на них и спали под солнцем, получая при этом чёрный загар, до тех пор, пока солнце не скроется за горизонтом.
Но все в этом мире заканчивается, чтобы дать начало другому, те парни теперь не могут больше туда заплывать, а лишь изредка, наблюдают за той самой коричневой полосой, вспоминая те самые минуты. А на те рифы больше не ступают тёплые, энергичные ступни, и больше не царапают они спины молодые, чувствуя сердцебиение лежащего.
Их следы давно умыли морские волны, унося все это в свое царство, туда, в прошлое, куда уж больше не вернуться, лишь море будет помнит, об этом и те люди, давно уже повзрослевшие. Но в один день и они покинут этот мир, и тогда море напоследок взволнуется, будет биться об рифы своими волнами, протестуя, оплакивая их, своих старых друзей, и та коричневая полоса навсегда укроется морской синевой, уходя в забвение.
Но, родятся другие дети, они тоже будут купаться, убегать на море, не сказав родителям, от страха, что их не пустят, и будут они тоже сушить свои плавки на бетонных плитах, дабы мать не узнала, и тоже будут забираться на соседские огороды, одержимые волчьим голодом по пути домой, чтобы покушать красного хар тута, при этом испачкав все руки и майку красным соком, который не отмоется еще два дня.
Все это будет, но никто, никогда более не будет плыть к режущему рифу, полностью покрытому ракушками и водорослями, среди которых прячутся бычки* и ратанги*, чтобы забраться на него, и уснуть, отделившись от всего мира, от всех людей, почувствовать себя на необитаемом острове, взглянув на море, окружающее со всех сторон, забыть ту ссору с отцом, оставившую колющую боль в сердце, издевательство над собой со стороны взрослого армянина по имени Гриша, измену русской подружки из Самары, стеснения за то, что все в классе одеваются лучше чем ты, боль оставшуюся от первой любви, грусть о несостоявшейся мечте, что тебе так и не купили часов с большим циферблатом на день рождение, а ты уже успел похвастаться перед сверстниками, хотя они ещё не красовались у тебя на руке.
…я, спокойно прохаживался по парку, расположенного вокруг побережья, рассаженного чинарами, среди которых замечались фонари давно разбитые с помощью рогаток и камней. Сухой, жаркий воздух, смешанный с морским нордом, приносил опьяняющий сон, заставляя человека, периодически закрывать глаза и, потом как бы проснувшись, встряхнуть головой.
Иногда можно было заметить молодых мамаш, сидящих в тени и изредка зевавших, притом одной рукой закрывая ротик, а другой медленно покачивая коляской.
Старик, со скрещёнными руками, в одной из которых держал большие зелёные чётки, вдумчивым взглядом, своими маленькими глазами смотрел в даль, в море, где отчётливо виднелись буровые вышки, старый маяк, мост, которому швартовались корабли, и который давно уже был продан Шотландцам, с их флагом в две полоски, ассоциирующиеся у меня с пиратским, куда уж больше не впускали, и прямо перед входом держали большую овчарку. На этом же мосту мы в детстве ловили рыб примитивными приспособлениями называемые «закидушки», где нас братья учили плавать, где мы назначали встречи для разборок, где мы ждали своих отцов, возвращавшихся с буровых, с вахты домой, где мы под ручку гуляли с любимыми, где мы всем классом встречали восход солнца, и где мы уединялись, когда нас постигала горечь, купив с другом на каждого по бутылке пива.
…еще не совсем тёплый песок щекотал пятки. Опустив голову, я шёл по собачьим следам, оставленными недавно, и наблюдал, как волны с каждым разом приносили все новых медуз. Впереди, ровным столбом над ресторанчиком, казавшимся мне, со смешным именем «Поплавок», поднимался дым, густой и вкусный дым кябаба*.
И вдруг, неожиданно для меня, краем глаза я заметил человека, лежащего под деревом. Единственным деревом на весь пляж. Все остальные деревья росли в парке, а непонятно кем и когда здесь посаженное, росло всего то в двух метрах от моря.
Одинокая сосна, нарезами с которых протекла и обсохла прозрачная, липкая жидкость. С набитыми на ней гвоздями и надписями А+Г=С, S+D=D или же « я люблу теба ».
До пляжного сезона еще оставалось месяца два, и к тому же человек лежал как-то непонятно, что и побудило меня подойти к нему, дабы убедиться, что он еще не простился с этим миром.
На нем была белая рубашка в чёрную полоску, левая рука отсутствовала, абсолютно седые волосы, широкий лоб, мускулистая правая рука, которой он прикрывал лицо.
Я подошёл к нему, медленно опустился на корточки, и спокойно его потрогал, потом взял руку, чтобы нащупать пульс, и в этот момент, лежавший, начал что-то бормотать под носом, отчего я сразу понял, что он пьян, и встал, чтобы оставить человека в покое, понимая, что мы живём в демократической стране, и у каждого есть право отдыхать так, как он хочет.
Пройдя всего лишь несколько шагов, я услышал за собой голос;
-Он пьян, уже больше часа тут стою, не могу его оставить одного.
Я резко повернулся от удивления и от непонимания, откуда же появился человек, стоявший передо мной, немного худощавый, с щетиной, с мешками под глазами, и грустной улыбкой. Да, именно с грустной улыбкой, протянул мне руку, назвав себя Рауфом.
-Он вас не обругал? Немножко буянит, когда выпьет, - сказал Рауф, как бы стесняясь за товарища, как я уже понял, а может и брата, хотя, они категорично не были похоже.
-Нет, все в порядке, я просто подошёл убедиться, что он жив. Хотите, я вам помогу, и мы его отнесём домой. Вы, наверное, поселковый?- мы разговаривали на азербайджанском и вопрос прозвучал так : «сиз гесебе адамусуз?»
Это был важный вопрос потому, как еще с давних времён, жители маленького посёлка, всего-то лишь в 38 километров к юго-востоку от города Баку, где находился единственный на всю республику Цементный завод, а так же один из двух Глубоководных заводов на всю планету, названный в честь имени создателя всего и вся, и им же самим построенный, где работало больше трёх тысяч местных жителей, старались помочь, при первом же случае, как только получали утвердительный ответ на выше указанный вопрос. И не только помогали, для них Азербайджан был отдельным государством, а их посёлок, построенный в начале пятидесятых, с помощью рабочей силы немецких военнопленных и русских, оставшихся после войны, считался автономной республикой.
Хотя после Карабаха, сюда нахлынуло очень много беженцев и это пошатнуло авторитет посёлка и очень сильно отразилось на окружающей среде, от того, что приехавшие или прибежавшие, как их называли и сейчас также называют, начали вести себя не культурно в общественных местах, купаться шампунем, мылом и мочалкой в море, выпивали, глазели, ругались на девушек, последние которые являлись сёстрами и любимыми других, коренных жителей, что в конце-концов привело к тому, что они, то бишь иные, были избиты и отгорожены в одну часть посёлка, во имя сохранения добра, мира и понимание на земле.
-Да, я приехал сюда в начале семидесятых. Мы приехали вместе, работали на Цементном, точнее практиковались, студентами были, - Рауф медленно повернулся в сторону «Дельфина» (памятник, непонятная композиция, мальчик и дельфин на волне) , как бы предлагая тем самым пройтись с ним.
- Не будем его трогать. Все равно бесполезно. Как только проснётся, я сам его провожу.
Что-то было в его глазах грусть, боль, безысходность, бессилие, усталость, непонимание, печаль и недоверие, а может, может разочарование, связанное с тем, что он слишком многого ждал от жизни и слишком поздно это понял?
И почему я, а не кто-нибудь другой, оказался именно в этот момент, именно в этот час и в этот день здесь, рядом с не знакомым человеком, который вот – вот расскажет мне, да именно, расскажет, ведь я по его глазам и по затянувшейся паузе это понял, расскажет и после, я, еще долго не смогу выйти с транса, приму, впитаю, соберу в себя, как губка всю грязь, и буду ночами спорить с Богом, верно ли он сделал, создавая человека и обрекая его на мучения, разделяя на богатых и бедных, слабых и сильных, больных и здоровых, создавая проституток, голубых и изврашенцов. Разделяя на тех, кто смотрит с окна своего PRADO*, при этом плюя в лицо другому, сидящему и просящему милостыню, не понимая того, что он тоже создан из плоти, как и другой, и что у всех в этом мире, в этом пошлом, сыром, холодном, грубом, полным ненавистью и блядством, в этом мире, воняющем человеческими трупами, кровью и блевотной, у каждого есть свой кусок, может и маленький, но кусок на право быть счастливом.
-Мы были соседями, росли вместе, приехали с района учиться, в один год поступили в нынешний АЗИ*, по иронии судьбы очутились в одной группе. Галиб (так, оказывается, звали лежащего под деревом) был отличником, он всегда мне помогал, все мы делали вместе, после учёбы работали, и даже когда отправились на службу, тоже друг-друга не забывали, писали, отправляли посылки. По направлению попали на завод, встали в очередь за квартирой, мы живём в девятиэтажке, прямо за торговым центром. Кстати, мы с Галибом родственники, женились на двух сестрах. Они, правда, были коренными и жили здесь еще до нас
В начале девяностых, ну когда началась разваруха, и все затянулось, я уехал в Россию, как хочешь это понимай, вижу что молодой, хочешь, осуждай меня, твое дело, но я боялся за свою семью, у меня никого, ушёл бы я на фронт, умер бы, так о моих никто бы не позаботился, разве что Галиб.
А он сразу ринулся, с детства был таким, кстати, родился он 9 мая, ну и в честь великой победы Дед назвал его Галибом. Отвоевал больше трёх лет. Был в самых горячих точках, там же потерял руку. До майора дослужился, несколько месяцев, проработал в Мин. Обороне. Потом после 97-го, ну то бишь когда началась очистка среди военных и кадровиков, его уволили. Он же не заканчивал военного, всего то прошёл службу в советской армии. Я сам вернулся с России, почти уже более пяти лет, как раз когда все уже наладилось в стране, и хоть как то, но можно было прожить. Долго Галиб не хотел смотреть мне в лицо, я то понимал, что он думает, самому было стыдно, ну что поделать, все уже было позади. Хотя, иногда по вечерам, когда мы сидели за бутылкой, и по телевизору показывали кадры с Карабаха, он сразу становился хмурым и переключал канал. Один раз мы начали спорить о войне, так тогда Галиб чуть не убил меня, «знаешь, сколько ребят, которые смотрели в лицо смерти и смеялись, те которые шли на смерть как на праздник, лишь со словом: «Азербайджан, Ветен*» - на устах, русские, лезгины, талышы*, все сражались, сколько ребят оставалось на поле боя, не думая ни о чем, ни о своих матерях, не о своих детях, не о своих женах, погибли, а ведь большинство из них мы сами же и…». После этого я больше не затрагивал этой темы, да и сам Галиб, где бы не был избегал этих разговоров. Он многое знал, видел, но никому об этом не рассказывал: «Теперь для меня важнее моя семья»- повторял всегда. После войны ему было трудно, я немного помогал, но каждый раз видел в его глазах, злость и стеснения.
У меня была кое-какая сумма, накопленная мной еще в России. Так мы вместе открыли магазинчик, стали тихо-тихо работать. Но каждый раз я видел, что не для Галиба все это, трудно было ему общаться с непонятливыми клиентами, не приятно было, когда смотрели на руку, ну что делать, жить то нужно, у него рос сын. От государства он ничего не получал. Как -то отправился к воен- кому, чтоб получить некоторые документы, а тот у него деньги начал просить, ну там Галиба понесло; « Я же руку потерял за родину, я майор в отставке, да когда ты за счёт отца погоны получал, я таких как ты, автомат учил держать!»
Я думал он со злости с ума сойдёт, таким я его еще никогда не видел. Галиб рассказывал, что с ним даже здороваться не хотели, смотрели на него, как на прокажённого.
Но концом стала потеря сына. У него был единственный ребёнок, сын по имени Рустам. У Галиба самого брат умер в детстве, болезнь была у него неизвестная никому. Говорили наследственная, то ли от третьего, то ли от седьмого поколения. Может по этому они с Наргиз больше не завели детей, Галиб много раз мне твердил о том, что боится, ребёнок у него родится с такой же болезнью. Ну что поделать, его можно было понять, я же с ним в детстве рос, видел, как он переживал из-за брата. Он иногда выходил с братом погулять, держа инвалидную коляску, правда взрослые понимали и лишь с печалью мотали головой, а детям ведь этого не объяснить. Так вот бывало иногда, кто-то да издевался, смеялся, Галиб от этого зверел, а бросить коляску не мог. Я с ним подолгу так гулял, отвлекал, просил, чтобы не обращал внимания. После смерти брата, он на долгое время замкнулся в себе, но потом как-то все отошло. Хотя, я никогда не видел, чтобы он плакал над могилой брата, всего лишь в день его смерти и все. Говорил, что пока брат болел, а болел он с рождения, более 15 лет, так он, Галиб каждую ночь плакал, но так, без звука, как плачут настоящие мужчины, просто смотрел в один угол, и плакал.
Рустама он любил до непонимания, хотя и растил его не балуя. Сын был его единственным стимулом, помогая ему забыть о войне, о руке и о свей беспомощности. В тот год Рустам закончил девятый класс, несмотря, что он был уже взрослым, он и шагу не делал из дома, пока не просил разрешения у Галиба. Он попросил отца разрешить ему пойти с ребятами на море искупаться, хотя Наргиз и была против, но Галиб дал согласия. Потом долгими ночами Галиб проклинал себя за это, он считал себя виноватым, себя одного. Галиб по несколько раз в день вспоминал тот эпизод, когда в последний раз видел сына. Рустам смотрел на отца, пока мать искала полотенце и плавки сына. Она, неустанно повторяла, чтобы он был осторожен в море, далеко не плавал, не лежал под солнцем очень долго и когда будет возвращаться, не забыл купить хлеб, потому что они буду ждать его, чтобы поужинать всей семьей. У Рустама были глаза Галиба, такие большие, смешные, всегда улыбающиеся, бесстрашные, черно-коричневые. Так вот в тот день, уже с порога дома, Рустам открыл дверь и вдруг остановился почти у выхода, левой ногой в подъезде, а правой в квартире. Он на минуту запнулся и вдруг позвал отца. Галиб сидел, смотрел телевизор и немного удивился, когда услышал, как позвал его сын. Галиб думал, что Рустам еще что-то забыл и просит мать, чтобы она ему это принесла. Но когда Рустам позвал еще раз, Галиб немного удивлённый и к тому же рассерженный от чего же сын не говорит чего он хочет, а зовёт отца, вместо того чтобы самому снять обувь, зайти в комнату и сказать. Но все же Галиб встал и подошёл. На вопрос что тебе? Рустам с минуту посмотрел на отца, показав свои белые зубы, улыбнулся, сказал пока и, махнув рукой, вышел из дома. А потом мне позвонила Наргиз, вся в слезах и сказала, что Рустам утонул. Оказывается, они с другом поспорили, кто сможет доплыть один до трубы.
Рауф повернулся и показал в сторону трубы. Я, конечно же, понял о чем речь, даже не повернувшись. Труба эта, непонятно когда и откуда появившийся кусок железа, в море, около в 200 метрах от берега. Я так и не осилил свой страх, так и не поплыл туда. Точнее я один раз пробовал, но по пути к трубе, чуть не утонул. Внезапно поднялся ветер и волны начали подниматься против меня, я наглотался морской воды, почувствовал, как немеют ноги, руки ослабели, я почти не видел берега, и вдруг, я отчётливо начал видеть мать в слезах, хмурого отца, собравшихся соседей, мечеть, мурдашира с бородой, почувствовал запах трупа, смешанный с гюлабом*, завёрнутый в кефен*. Видел извилистую, пыльную дорогу на кладбище, проходящую через Цементный завод, мужиков, копающих могилу, Дядю трясущему меня под звонкий голос моллы, читающего Коран, закрывающуюся плиту надо мной, крик и плачь, серую землю, червей, разъедающих мое тело.
Я за одну секунду, всем своим разумом и юношеским телом понял, что смерть рядом. Впервые я испугался, я представил, что меня больше не будет, кому -то купят велосипед, и он будет кататься, притом кричать и смеяться, кто-то играть в футбол. Люди будут влюбляться, целоваться в парке, пить пиво, золотистое пиво в запотевшем бокале, мое любимое пиво НЗС, с тёплым только что приготовленным нохудом*, у дяди Гюлягы в кафешке под названием «Чайка». И будут друзья каждое лето туда собираться обсуждать прошедшую девушку в джинсах, и кто-то закричит, что она из Москвы, а кто-то вообще залает, как собака, и смех окутает эту маленькую пивоварню, или же трактир, но меня, меня уже там не будет.
И словно проснувшись, поняв, что жизнь даётся единожды, и прожить ее нужно, за нее нужно биться, сражаться, жизнь нужно завоевать кровью, и не гожа, слышишь, не гожа мужчине умирать вот так вот, нужно выжить, не смотря ни на что, ну хотя бы постараться, чтобы потом, если уж смерть тебя одолеет, смело смотреть ей в лицо.
Все же я смог доплыть до берега и поклялся, что больше никогда, ни за что на свете туда не буду плыть.
-Рустама, так и не нашли, - голос Рауфа, вернул меня, – три дня искали, ничего. Сразу поднялся ветер, море сам знаешь, не любит нечистоту и само от этого очищается.
Галиб, был холоднокровен, но не разрешил копать могилу, никто не понял почему, говорил сына так и не нашли, а я не могу похоронить его вещи. У Наргиз все волосы побелели за ночь. Ну, вот с этого и все началось, не знаю конец-ли это и можно ли назвать началом конца, но Галиб сломался. Он, как бы сошёл с ума, начал выпивать очень часто, подолгу приходил на берег моря. Я, правда, старался его не оставлять, Галиб сам собой разговаривал, разговаривал с морем, кричал, отпугивая гуляющих по набережной. Начались ссоры с Наргиз, он начал ее бить, бить очень жестоко, но спасибо ей она его так и не оставила, все с ним, а когда видит что он выпил, звонит сразу мне, чтоб я его одного не оставлял, не дай бог вдруг с собой что-то натворит.
Хотя, я уверен, что Галиб не пойдет на такое, он слишком сильный человек, чтобы вот просто так сдаться. Придёт, сядет вот под тем деревом, посмотрит на море и начнет говорить. Как бы обращаясь к Рустаму, такое чувство, что напротив него кто-то сидит, иногда я смотрю со стороны, и мне кажется и впрямь Рустам приходить к нему, ведь у Галиба бывают таки стеклянные глаза, кажись он смотрит через пространство, через что-то. Расскажет ему про то, как живётся, передаст привет от Наргиз, припомнит, сколько сейчас Рустаму лет, что пора бы его женить, и что даже мать нашла ему девушку, и хочет он Галиб внуков, и что друг его Расим, уже и нишан сделал, и что школу, где он учился снесли и построили Шадлыг сарайы, и что книги его Наргиз раздала, и что девушка, в которую Рустам был влюблён уже родила сына, и что в этой стране с каждым днем тяжелее жить, и что его отца позавчера избили, наверное, не знали, что у него есть такой большой сын, вот смотрите, вернётся он и всем покажет, и что Карабах так и не отвоевали и что….а потом, потом начнёт кричать и плакать, но уже не так, как мужчина, беззвучно, а как маленький ребёнок, потерявшей мать, крик, перемешанный со слезами, вой насквозь пристреленного волка, завоет, обхватив своей одной рукой дерево и начнёт звать сына, ругать Бога, со словами: «Слышишь ей ты, Аллах, за что? Кому я навредил, в чем я виновен, почему я так страдаю, возьми меня, убей, слышишь, я больше не хочу жить, освободи меня от этих терзаний, где же конец, где, зачем, зачем ты издеваешься, я хочу встретиться со своим сыном, я больше не хочу жить, слышишь, не хочу!»......и опять, опустив голову и закрыв лицо рукой, единственной рукой, заплачет, большими слезами,…смешанными с грустью, с человеческой болью….заплачет от горя…от боли…от обиды…от бессилия…от непонимания…от злости…от всего…от жизни…

Баку 2007

Кутум- бесчешуйная, голая рыба, у южных берегов Каспия
Бычки, ратанги – или же Бирючок – донная рыбак.
Кябаба- шашлыг ( на Азерб.)
PRADO- автомобил, Тойота Прадо, внедорожник.
АЗИ- Азерб. Гос.Нефтяная Академия
Ветен- родина( на Азерб)
Талышы- этническая нация, проживающий в южной части Азербайджана
Гюлаб- БЛАГОВОНИЯ для верующих. Не содержит спирт.
Кефен- белая материя, куда заворачивают усопшего и хоронят по законам Ислама.
Нохуд- сорт гороха


Теги:





0


Комментарии

#0 19:56  30-01-2008Лев Рыжков    
Не до конца осилил. Кто дочитает, поделитесь мнением.
#1 20:05  30-01-2008Француский самагонщик    
Попробую позже осилить. Графически напоминает Самита - многоточия, в том числе в начале фразы, словарик...
#2 20:23  30-01-2008Sgt.Pecker    
Дочитал. Делюсь.Хуерга имхо,хоть и много труда.Но с рубрикой ты походу не ошибся.
#3 20:25  30-01-2008гадцкий Папа    
плохой перевод с каракалпакского.
#4 20:26  30-01-2008гадцкий Папа    
я ниасилил.. абилие зопитых ввило в заблужденее
#5 21:07  30-01-2008Розка    
это мужская тема

рубрика вполне

---------------------------------------------

а по написанию - графоманисто так. ляпов много смешных, а уж запятых - от души и про запас.

#6 22:21  30-01-2008Билал    
спасиб всем

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
15:53  17-08-2017
: [3] [Было дело]
Столкнулись в магазине. Не узнал её. Сильно изменилась, и только взгляд прежний. До пределов вкрадчивый. Льющий холодный свет глубоко в душу. Как-то даже обыденно всё вышло. Здравствуй! Привет! Как дела? - А разве могло быть по-другому?
Прошло много времени, но вот коснулся её ладони и дрожь по телу - как тогда, в первый раз....
В диадеме эмблемою лира.
Взгляд скользит, задержавшись на мне.
Ты ж была прошмандовкою, Ира.
Ты сосала хуи при луне.

За сараем в том дворике старом,
Где росла вековая ветла,
Как любая рублевая шмара,
Ты с проглотом по яйца брала....
11:48  13-08-2017
: [20] [Было дело]
Николай с сыном ходили по поселку в поисках работы. Не брезговали ни чем. Кому яму под туалет выроют да кирпичом обложат, кому огород вскопают, не суть важно. Главное, что пили всегда на свои. Когда пьют работяги, лодыри должны стоять в сторонке и ни пиздеть....
16:02  10-08-2017
: [8] [Было дело]
При ходьбе бубенчики позвякивали. Это было очень неприятно, но ничего с ними поделать не получалось. Прохожие возмущённо оборачивались, бросали недобрые взгляды, а некоторые даже норовили припугнуть, или прогнать. Хотя что он им сделал плохого? Ровным счётом ничего, кроме одного: он был....
17:22  08-08-2017
: [6] [Было дело]
Сеня с глупым видом. На берегу. В окружении берёз. В руках та часть удочки, на которую точно ничего не поймаешь. Просто толстая бамбуковая палка. Всё остальное в воду улетело. Кануло. Качается на волнах. В солнечных бликах.

И дядя Миша тут как тут....