Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - Бриллиантовый квартал (новый высер, многа букф)

Бриллиантовый квартал (новый высер, многа букф)

Автор: Клитор Кандализы Райс
   [ принято к публикации 12:54  23-06-2008 | Француский самагонщик | Просмотров: 554]
Отчего человек становится преступником? Вернее так: ради чего он им становится? Проваливается из тихого, спокойного обывательского мирка в мрачный тартар, откуда уже никогда не будет возврата? Ответ один: хочется всего и сразу. Причем не только хочется, но, кажется, что желание это вполне справедливо и, что самое главное, обязательно получится! Дело выгорит и всех обхитривши будет баловень судьбы сидеть где-нибудь в плетеном кресле, где-нибудь посреди стриженного изумрудного газона закинув руки за голову и любоваться небом: синим до одури и совсем не в крупную, из стальных прутьев сваренную клетку. И вопреки закону преступления и наказания так бывает: и плетеное кресло и газон и чистое небо… И плевать на мораль, ее выдумали одутловатые трусы, импотенты и сексуальные извращенцы.
Господь Бог устал от мира, который сотворил за шесть дней. Быть может, он слишком поторопился? Все-таки шесть дней на все про все – это слишком мало. Невозможно учесть все, так сказать, нюансы, вот и происходит в шестидневном мире всякая несправедливость, войны, богатые грабят бедных, делая их еще беднее, а сами становятся еще богаче. Между бедными и богатыми вакуум космоса и Господу Богу до этого нет никакого дела. Когда он творил этот несовершенный мир он и сам был молод и страдал юношеским максимализмом. Казалось, что предвидел все, а теперь он с неохотой признался сам себе, что все же очень поторопился. Поспешил настолько, что теперь ничего не может сделать и сыновей, которые согласны будут взойти на Голгофский крест,
у него больше нет.
* - один из крупнейших банков Англии
Я почти не спал в ту ночь и вместе со мной не спал Манхэттен. Регистрироваться в отеле означало лишний раз наследить, обозначить свое присутствие в Нью-Йорке, а значит подарить тем, кого может заинтересовать маршрут моих передвижений по Штатам неубиваемый козырной туз. Этим тузом меня, в случае чего и прихлопнут.
К счастью в этой стране еще принимают к оплате наличные и кредитку можно убрать подальше, тем более, что хозяйка квартирки рада тридцати баксам, которые я плачу за право переночевать на диване в одной из комнатушек ее двухкомнатной, one-bedroom flat. Рада до такой степени, что даже кормит меня русским борщом и пирожками. Единственное, что немного раздражает меня помимо постоянного, непрекращающегося по ночам шума – это набожность хозяйки, возведенная в степень фарисейства. Каждое утро, когда, после бессонной ночи, освежив себя душем, я сажусь за стол, и с ужасом смотрю на количество приготовленной для меня еды, она встает за моей спиной и начинает читать молитвы. Первая молитва «еврейская», она читает ее по-русски. Вторая «буддийская» и звучит также по-русски и, наконец, третья – старый добрый «Отче наш» на старославянском. Каждый раз, когда я слышу эту молитву, то невольно думаю, отчего ее читают на языке, которого нет? Ведь в ней такие нужные и мудрые слова, а смысл их приглушен старой, окаменелой лексикой. А еще говорят, что самые большие традиционалисты – это англичане. Куда им до нас?
Я просыпаюсь в ее квартирке в третий раз. Каждое утро я не знаю, что приготовил мне новый день и, поэтому каждый раз, перед тем, как покинуть свою берлогу в многоквартирном «социальном»* доме на девяносто первой Вест я прощаюсь с медведицей – хозяйкой. Предыдущие два дня прошли впустую, я так и не достал то, ради чего я с такими предосторожностями прибыл в Нью-Йорк. От бессонницы у меня обострились все ощущения и чувства, и даже открылся третий глаз. Именно с его помощью в утренней полудреме я увидел, что сегодня мне повезет.
- Алевтина я, как обычно прощаюсь с Вами. Отчего-то именно сегодня я уверен, что вечером уже не вернусь.
Ей за шестьдесят. Круглая румяная тетка, добрая и простодушная. Мне жаль ее: ее жизнь почти прошла и была она тяжела и безрадостна. Алевтина рассказала мне свою биографию в тонких подробностях, и я не перебивал ее. Просто не хватило духу. С такими людьми сталкиваешься нечасто, они несут в себе искру наивного и доброго божества. Такими Он хотел бы видеть каждого из нас, но…
- Жаль. Вы были интересным собеседником. Куда собираетесь сегодня?
Я отчего-то растерялся и честно ответил:
- В бриллиантовый квартал.
- О! Там так прекрасно! Хотите что-то купить?
Я чуть было не рассмеялся, представив себе ее лицо после того, как она услышит честный ответ на свой бесхитростно-бабий вопрос: видимо, нервы натянуты до предела рояльной струной. Сдержался, неопределенно пожал плечами:
- Так… Может быть. Там столько всего блестящего, что я никак не могу поверить, что все это может быть настоящим.
Она важно и с затаенной в глазах благодарностью, (дал ей еще один шанс быть нужной) кивнула:
- Там все настоящее. Это Америка, здесь не продают стекляшки, выдавая их за бриллианты. Здесь бриллиантами никого не удивишь, их тут очень много.
Внезапно она сделалась грустной. Я невольно поразился тому, какая скорбь появилась вдруг на ее лице:
- А у меня, - продолжала Алевтина, - всего одно колечко. Хотите, я вам его покажу.
Я вежливо кивнул.
* - социальный, или муниципальный дом, с низкой квартирной платой и «тяжелым» контингентом жильцов, с плохими маленькими квартирами, что-то вроде «хрущовки».
- Вот, - она протягивала мне кольцо из медного, чуть потемневшего «русского» золота с вдавленным в центр крупным камнем удивительной чистоты и размером никак не меньше двух карат.

- Вы привезли его с собой в эмиграцию? – Я вертел вещицу в руках не в силах оторваться от чудесного камня.
- Да. А почему вы спрашиваете? Как вы догадались?
- Ну, догадаться-то несложно. Только наш горе-ювелир может буквально вбить бриллиант в оправу, вместо того, чтобы поместить его сверху, подчеркнув тем самым его красоту. Камень чудесный, я не вижу в нем никаких дефектов, он прекрасен даже в таком, плененном состоянии.
Она всплеснула руками:
- Да вы, я вижу, специалист!
- Да какое там… Просто любой мужчина хоть раз в жизни дарил бриллианты, а я еще и подготовился к покупке такого рода, изучил, так сказать теорию. Просто к продавцам разного рода подобных безделушек я не питаю особенного доверия, вот и пришлось изучить шкалу чистоты камней, виды огранки… Так, ничего особенного, но я по крайней мере знаю, что такое бельгийская огранка первой чистоты. Красивый у вас камешек, нечего сказать. Только мне кажется, что так никто больше не гранит. Он у вас старый, по всей видимости?
- Да, наверное, - она как-то стушевалась, словно раздумывая продолжать ли этот разговор, но потом все-таки решилась и тихо сказала:
- Я нашла этот камень.
- Вот как? Интересно. Не расскажете подробнее?
- В Риге. Я там жила когда-то и нашла сережку с бриллиантом прямо на тротуаре. Отдала одному ювелиру, попросила сделать колечко и вот…
Я вернул ей кольцо, покачал головой:
- Кто-то, наверное, очень переживал из-за этой сережки. Все-таки это большая потеря…
Алевтина надела кольцо на мизинец толщиной с вареную сосиску:
- Когда-то оно свободно налезало на средний палец. Я и сама иногда думаю, что не нужно мне было брать эту сережку. Подняла с земли чужое горе.
Меня начинал утомлять этот разговор, и я демонстративно поглядел на часы:
- Мне пора. Всего вам доброго.
- До свидания. Удачи вам.
- Спасибо, мне не повредит.
Я уже стоял в лифте и ждал, пока закроется автоматическая дверь кабины, а она все не закрывалась, а хозяйка квартирки стояла в дверном проеме, и из вежливости не закрывала дверь, и приходилось обмениваться с ней вот такими никудышными коротенькими репликами. Она сказала еще что-то в том же роде, я стандартно ответил. Наконец лифт, словно опомнившись, захлопнулся и быстро пошел вниз. Я прислонился спиной к его стенке и закрыл глаза. Только бы получилось…

На сорок седьмой – муравейник. Толпы ортодоксальных евреев в своих забавных одеждах и шляпах с озабоченным видом снуют в разные стороны. Один из них, молодой, стоит на тротуаре с пачкой каких-то прокламаций. Протягивает мне одну со словами:
- Вы еврей?
Качаю головой. Нет, не еврей я. Русский. Не берут евреев в мое ведомство, не доверяют им почему-то. Зато знаю многих странных на мой взгляд людей, которые не имея к евреям никакого отношения почему-то настойчиво пытаются всем доказать, что они-то, как раз самые что ни на есть «чистые» евреи. Зачем? Евреем теперь быть модно. Все российские олигархи – евреи, ну, или почти все. Да и вообще евреи успешный народ: не пьют и всегда при деньгах. Молодцы, одним словом.
Из всего веселого еврейского многообразия меня интересовал один единственный, ничем не примечательный человек с грустным лицом. Мы были знакомы, и помимо этого знакомства у меня про запас была половинка пароля, так что ошибиться было невозможно. Вся загвоздка в том, что третий день я не мог найти Семена на его обычном месте, и сказать условную фразу было некому. Пройдя через Центральный парк от девяносто первой я вышел через главные ворота, по Бродвею дошел до Тайм-сквер и уже с нее свернул на сорок седьмую. За три дня я выучил этот маршрут и запомнил его «маячки»: вот алкогольный магазинчик, а это подземный гараж, далее бюджетный отель с запыленной вывеской «Кровать и завтрак», ресторан «Японика» и, наконец угол шестой и сорок семь Вест. Именно он мне и нужен.
В витрине, где тысячи бриллиантовых звезд брызгали сквозь пуленепробиваемое стекло и освещали лица прохожих, создавая на них оттенок мечты, я увидел знакомый профиль человека, который разглядывал что-то, смотря поверх очков. Темя его покрывала черная велюровая кипа, укрепленная с помощью какой-то хитрой штуки в просторечье именуемой «невидимка». Такие невидимки еще носят девочки-школьницы, а вот очки Семен Кистенбаум носил «для понта». Зрение у него было отменным, даже ювелирная профессия так и не смогла заставить его глаза хоть немного ослепнуть. Семен всегда глядел поверх очков, он говорил, что так у него получается взгляд профессора математики или врача с большой практикой. Отчего-то он стеснялся своего ремесла:
- Бог мне судья, - говаривал Семен на забавном одесском диалекте, - но в моем деле лучше быть немножечко не тем, кем я есть на самом деле.
И даже эта короткая фраза была не менее двулична, чем сам Кистенбаум. Иногда я начинал думать, сколько же на самом деле масок хранит он в своем шкафу жизненного опыта и смекалки, и всегда сбивался, дойдя до второго десятка. Пусть я и научился просчитывать его лучше остальных, все равно рояль в кустах присутствовал постоянно.
Мы договаривались встретиться в понедельник, а сегодня уже среда. Среда была резервным днем, и если бы сегодня я не увидел среди всех сокровищ витрины магазина самого главного сокровища – головы Кистенбаума, то пришлось бы возвращаться в Москву. При этом раскладе Москва для меня означала все самое плохое, что может произойти с человеком, который не оправдал надежд высшего руководства страны. Тот, кто знает столько, сколько знаю я, обычно исчезает в могиле с чужим именем на надгробной плите и это еще в лучшем случае.
Конечно, он ждал меня и нервничал. К чести Семена скажу, что нервозность у него выражалась лишь тем, что очки сползли несколько ниже, чем обычно, на самый кончик длинного носа и Кистенбаум, перестав играть в близорукость, с цепкостью рассматривал мир вокруг себя. И все же я увидел его раньше, чем он меня.
Семен сидел за прилавком и препирался с каким-то скандальным канадцем. В том, что это именно канадец, да еще и франкоговорящий сомнений особенно не возникало: чистый английский с фирменным квебекским «грассе». Кто однажды услышал, при условии отсутствии слона отдавившего ухо, тот запомнит навсегда. В моей жизни всего хватало, но вот слон так ни разу и не встретился. Канадец подозрений не вызывал, но влезать в их с Семеном беседу явно не стоило. Пришлось отираться возле прилавков с драгоценной мишурой…
Вы бывали в ювелирном магазине? Да? Тогда конкретизирую вопрос: Вы бывали в американском ювелирном магазине? Тоже да? Хм… Ну, хорошо. Тогда совсем горячо: Вы бывали в магазине на сорок седьмой в Йорке? Нет? Тогда вы ничего и не видели. Даже груды полуфальшивого золота Турции и алмазные россыпи Аравии в сравнении с изобилием Бриллиантового квартала не более чем груда тусклых побрякушек с прошлогодней рождественской елки. Здесь собрано все самое лучшее и именно здесь, где в воздухе витает бриллиантовый дым, становится окончательно ясно, что все золото и все счастье осело здесь, обнажив илистое дно Европы и превратив ее в обнищавшие задворки этого единственного хозяина мира – Соединенных Штатов. Девяносто процентов добываемых в мире бриллиантов лучшего качества находят своих арендаторов как раз здесь. Именно арендаторов, а не владельцев, ибо бриллиант живет своей жизнью и когда ему хочется перемен, то он сам в состоянии распорядиться своей участью. Иногда это заканчивается смертью арендатора, и чем камешек чище и крупнее, тем меньше он задерживается в одних руках. Да и можно ли всерьез произносить «владелец бриллианта такого-то», если жизнь человеческая несколько десятков лет, а жизнь камня исчисляется с самого рождения шестидневного мира. Бриллианты – прозрачные слезы Бога, которыми он оросил Землю в седьмой день, когда понял, что исправить ничего уже не получится.

Канадец фыркнул в последний раз и извлек из бумажника кредитку. Семен немедленно вцепился в нее мертвой хваткой, и видно было, что у канадца не осталось ни единого шанса для шага назад. Кистенбаум с нечеловеческой быстротой «прокатал» канадскую карточку и с улыбкой протянул ее владельцу. Тот со вздохом подписал чек.
- Поздравляю! – Кистенбаум, весь поглощенный сделкой сиял, словно бриллиантовый перстень в четыре карата, - Вы вложили деньги наилучшим образом.
Сопровождаемый одесскими прибаутками, забавно звучащими по-английски Семен отпустил канадца восвояси и, проводив его долгим взглядом сквозь витрину, с видимым напряжением повернулся ко мне. Я как раз успел занять место возле прилавка, и мы встретились буквально нос к носу.
- С-слушаю вас.
Семен столь явно пытался придать голосу бодрости, что я не выдержал и широко улыбнулся. Семен несмело ухмыльнулся в ответ.
- Меня интересует пятнадцатидюймовая бриллиантовая нить и что-нибудь, что можно на нее подвесить, подходящего размера. Есть у вас такая вещь?
Семен с пониманием кивнул и ответил:
- Это не самый дешевый товар. Он только для серьезного покупателя.
- Я как раз такой. Серьезный.
- Тогда прошу Вас пройти со мной в офис. Я храню подобные вещи там.
В офисе, когда он закрыл дверь на три оборота ключа, мы обменялись крепким рукопожатием, хотя я с удовольствием обнял бы его. Я был рад его видеть, ведь при всей своей неоднозначности Семен был славным человеком. Честным, насколько вообще может быть честным ювелир, отсидевший за скупку краденного в России и сумевший, не без моей помощи, перебросить через океан «кое-что», что позволило ему без особенных хлопот открыть дело здесь, на бриллиантовом острове. Он был обязан мне, именно поэтому я его сейчас использовал.
- Рад видеть тебя, Сережа. Сколько лет, а зим и того больше!
- И я рад видеть тебя, Сэмэн. Ты молодцом. Седины только прибавилось, но это тебя не портит.
- Ай, Сережа. Как можно испортить то, что итак испорчено с момента перевязки пупка? Когда моя аидише мама носила меня, то часто лежала на правом боку. Оттого и голова у меня похожа на фасоль.
- Не прибедняйся. Голова такая оттого, что у тебя две макушки. Значит ты не просто умный еврей, ибо нет евреев глупых – это доказано историей, а вдвойне умный еврей.
- Эх, Сережа. Твои слова да Богу в уши…
Я достал пачку «Лаки Страйк», Семен поморщился:
- Это многих доконало. Я думал, что ты завязал.
- Семен, завязывают с другим. А курить я и не пытался бросить. Я люблю курить. Но если ты против, то я потерплю.
Семен вздохнул:
- Тогда и мне давай одну. С какой стати я просто так стану дышать твоим дымом?
Я протянул ему сигарету, мы посмотрели друг на друга и от души рассмеялись.
Некоторое время сосредоточенно курили, не глядя друг на друга. Я понимал, что Кистенбаум ждет моего вопроса, сам не вылезает:
- Сережа, ты будешь кофе?
- Конечно. Черный, половина ложки сахару и щепотка корицы, если есть.
Он всплеснул руками:
- Ты в порядочной еврейской лавочке. Здесь всегда есть корица.
Он чуть помедлил:
- Однако память у тебя. Даже корицу помнишь.
Я отхлебнул. Замечательный кофе! Еще бы мне не помнить корицу, кофе с ней я пил двадцать лет назад, во время обыска, который моя группа проводила в московской квартире моего друга. Корицу помню, а звание свое тогда – нет. Чертовщина какая-то.
- Ты читал объявление в газете? – я прищурился от того, что дым попал в глаз и со стороны должно было казаться, что мне и самому противен собственный вопрос.
- Читал. Я покупаю эту газету с тех самых пор, как моя нога коснулась местечка под названием Нью-Йорк.
- Местечко? Ха-ха! Семен, ты по-прежнему любитель пошутить. Хотя, если учесть количество твоих соплеменников на улицах города, его и впрямь можно назвать еврейским местечком, чем-то вроде Жмеринки. Ладно… Так ты прочел мое объявление?
Семен сокрушенно вздохнул:
- Прочел.
- Ты достал?
- А что мне было делать? Конечно, достал. Если бы ты знал, что мне это стоило! Если бы ты только знал…
- Ты хочешь сказать, что я тебе что-то должен? Может еще хочешь, чтобы я заплатил тебе полную рыночную стоимость этого дерьма?
- Все, чего я хочу, так это не покупать больше газету.
Я вытянул из пачки очередную сигарету, затянулся и выпустил струю дыма ему в лицо:
- Хватит причитать. Давай сюда то, что достал.
Кистенбаум вытащил из кармана маленькую коробочку с кнопкой, нажал. Стена поехала вбок, и показался гигантских размеров сейф с подобием корабельного штурвала на бронированной двери. Семен подошел к сейфу, набрал комбинацию и повернул штурвал, словно заправский капитан. Да он и был капитаном, как и каждый, кто ведет собственный корабль меж острых рифов жизни, а не плывет по течению, словно безвольная щепка.
Порывшись в сейфе, который под завязку был наполнен драгоценным содержимым, он не без труда извлек средних размеров свинцовый ящик и бухнул его прямо мне под ноги.
- Вот. Забирай свою мерзость и, чтобы ты мне был здоров.
Я с нарастающим удивлением смотрел на ящик, затем поглядел на Семена и покрутил пальцем возле виска:
- Ты в своем уме? Как я с этим попаду в самолет?
- А ты открой.
В ящике, который на самом деле представлял собой цельный, свинцовый саркофаг в углублении помещался пластиковый футляр похожий на сигарный хумидор и аэрозольный баллон одновременно. На баллон оттого, что сверху футляр был снабжен дозатором-распылителем. На футляре маркировка «Локхид-Мартин»*, значок радиоактивности и надпись «основной компонент - изотоп полония 210». Я провел по баллону пальцем: на ощупь пластик. Взял в руку – так и есть: пластик, видимо очень прочный, а сама «сигара» увесистая, весом не меньше килограмма.
Семен смотрел на меня исподлобья и в нетерпении отбивал такт левой ногой, отчего он был немного похож на сердитого быка, готового попытаться забодать тореадора. Рукой он оперся о стол, заваленный всякими ювелирными инструментами и приспособлениями.
* - один из крупнейших defense contractors Минобороны США, разработчик и производитель всех видов вооружений

- Ящик мой собственный, - наконец пояснил он, - Я все еще люблю женщин не только
глазами, и черт его знает, как эта гадость могла повлиять на мои причиндалы. Я, между прочим, ездил за твоим заказом аж в Уичиту*, а это полторы тысячи миль. У меня на все про все вместе с дорогой ушло четыре дня, а когда я останавливался на ночь в мотеле, то приходилось брать чертов ящик с собой. Так я и спал: в одной руке ящик, а в другой, - он внезапно резко выдвинул ящик стола и выхватил оттуда никелированный девятимиллиметровый револьвер «Таурус» с глушителем. Направил оружие на меня и не успел я даже пикнуть, нажал на курок.


Теги:





1


Комментарии

#0 13:47  23-06-2008Француский самагонщик    
Ниасилел. Кто сумеет - высказывайтесь плииз
#1 14:03  23-06-2008han170    
ничотак креос. намана. афтырша -мрась палюбасу.

зы дуро, - Камни так больше никто не гранит. - эт заместо мозга у тя ГРАНИТ. огранивают бляць. ОГРАНИВАЮТ

#2 14:03  23-06-2008han170    
ничотак креос. намана. афтырша -мрась палюбасу.

зы дуро, - Камни так больше никто не гранит. - эт заместо мозга у тя ГРАНИТ. огранивают бляць. ОГРАНИВАЮТ

#3 15:15  23-06-2008elkart    
Клитор задрочен.
#4 17:09  23-06-2008Клитор Кандализы Райс    
блять, как же я заебалась это писать.

не в формате - однозначно блять

#5 18:51  23-06-2008Нови    
"Шестидневный мир" - это прекрасно.

В целом читала с интересом, но концовка оборванная и нелепая совершенно.

Пишите еще, уважаемая Клитор Кондолизы Райс.

#6 19:24  23-06-2008Розка    
о, понравилось

только не поняла, это что, всё?

#7 19:34  23-06-2008Bdd    
Чета я прихуел с количества букв - ясен хуй не читал.
#8 13:19  24-06-2008Клитор Кандализы Райс    
Ну я это, типа, книшко пишу. Без надежды издацца там и все такое - я пиздой и жопой ганарары пока зашибаю, гыгыгы

А это просто глава оттедова.

Вот.

Извините, што дохуя и не в формате. ФС с рубрикой определился совершенно правильно, кстате, респект.

#9 19:09  24-06-2008Аватар    
Бля, нечетал.
#10 15:36  26-06-2008угу    
С рубрикой не согласен! Писал отнюдь неглупый человек. Мужчина.Скорее всего - брайтонец. Всенеприменнийше - еврей. Относительно форматов-неформатов это не ко мне. Общая направленность - конъюнктура на злобу дня.Литвиненко,полоний,гэбуха и протчая. Хуйня скажете? Отнюдь! нНадо успевать - дабы продать! А на брайтон-бич жизнь не дешевая
#11 16:26  26-06-2008Клитор Кандализы Райс    
2 угу

Баба я, милок, баба...

С мужским умом, в том моё счастье.


Комментировать

login
password*

Еше свежачок
14:08  20-01-2018
: [9] [Графомания]
Едва сказать успеешь «амен»,
Уловлен будешь ты в сети
Греха.
И душу, словно камень,
Ты будешь на гору нести.

Путь до вершины долог, длинен,
И не имеешь права спать.
Но миг – и ты на дне долины,
Чтоб камень вверх катить опять....
02:39  20-01-2018
: [5] [Графомания]
Я вспарывал землю лбом,

На ты был со стужей,

Столько швов на мне , пломб,

Душа моя, промерзшая лужа,



Столько кожа не стерпит,

Лопнет словно бумага,

Листа осеннего трепет,

Солнца зимнего брага,



Ничего не забыть,

Ничего не отнять,

Тишиною завыть,

Да где ж ее взять,



Да где же убогому,

Найти свой приют,

Столько шума вокруг, гомона,

Облака

скалятся, корчатся ,...
00:36  18-01-2018
: [11] [Графомания]
Валентину весело у Машки
Каждый вечер трескать пироги.
Молоко налито в белой чашке
И попробуй котик убеги.

Сам то он наверное не белый
И пушистый как сибирский кот,
Но рукой всё гладит загорелой
Лишь его стряпуха целый год.

Спросит,-Ты наверное устала,
Прежде чем ласкаться до утра....
Качает лодочка озябшими бортами,
Ведут нас морем, словно лошадь под уздцы.
Смеются чайки беззастенчиво над нами,
Да на погонах вертят дырки погранцы.

Их старший, с кортиком, как пёс цепной неистов,
Такому крикнуть бы: Послушай, капитан!...
09:06  15-01-2018
: [13] [Графомания]
В старом буфете за пачками с чаем,
В древнем кувшине, покрытым золой,
Ты обнаружишь, явно случайно,
Спрятанный кем-то один золотой.

В руки возьмёшь и на нём прочитаешь:
"Тот золотой ты отдай бедняку".
Надпись прочтёшь и потом зарыдаешь:
"Нет, ни за что я отдать не смогу!...