Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - НЕЛЮБОВЬ (из книги `Жил-был я...`)

НЕЛЮБОВЬ (из книги `Жил-был я...`)

Автор: Роман Шиян
   [ принято к публикации 02:28  19-09-2009 | я бля | Просмотров: 429]
Странные взаимоотношения были между мной и Анжелой. Они походили на абсурдный спектакль, где зрячий, но немой, на протяжении долгого времени приходит посмотреть в запотевшее окно, за которым несмолкающая слепая совершает омовение. Ей кажется, что её слышит весь мир, а он надеется когда-нибудь разбить стекло, чтобы она его «увидела».
Впрочем, к чему метафоры? Сюрреалистическая картина, не более, – симбиоз дружбы и сексуального вожделения. Мне было 14 лет, когда Анжела стала для меня богиней животной страсти и теперь, исчезнув из поля моего зрения навсегда, превратилась в красивую мраморную статую, вызывающую при внутреннем созерцании лишь сожаление и тоску. Кто был я для Анжелы – интересный друг, которому можно рассказать о многих сокровенных вещах, а в ответ: внимание, совет, добродушное снисхождение, но никак не осуждение. Но то была только игра… Мне трудно даже предположить, что притягивало Анжелу ко мне.
Однако все эти перечисленные метаморфозы и разочарования произошли ни за один месяц или год, а длились на протяжении, примерно, десяти лет.
Началось всё внезапно, как вспышка молнии в пасмурный зимний день.
Во время большой перемены я сидел в беседке на заднем дворе школы. Обстановка стандартная: завсегдатаи-пацаны курили, харкая на пол, на теннисном столе играли в карты, матерились, рассказывали похабные анекдоты. Из девчат присутствовала только Маша, учившаяся на два класса старше меня. Она сидела поодаль на коляске и непринуждённо плела что-то из бисера. Маша любила общество «мальчиков», а некоторые из этих мальчиков «любили» и её. Остальные девушки курили возле уличного туалета, в укромном месте. Отношение к курению в педагогическом коллективе имело градацию по половому признаку: юношам разрешалось дымить в определённых местах, а девчонкам строго воспрещалось брать в рот сигарету... Впрочем, курящих «дам» было мало.
Анжела вошла на костылях первой после перекура, полностью уверенная в себе, несколько даже заносчивая. Взобравшись на теннисный стол, включилась в кампанию и принялась играть в карты. Остальные курильщицы скучковались около стенки беседки и о чём-то шептались, хихикали. Мой взгляд остановился на той неожиданно объявившейся для меня в новом видении девушке, играющей в карты. Я медленно, точно завороженный, принялся рассматривать фигуру Анжелы снизу вверх. Внезапное наваждение затмило мой разум. Её джинсы, которые, казалось, трещали по швам на бёдрах; обтягивающая красная майка изящно подчёркивала груди второго размера с оригинально выделяющимися сосками. Анжела взглянула на меня, как на предмет интерьера беседки, и отвернулась. Её лицо сфотографировалось моим сознанием: короткая стрижка, круглое лицо, идеально пухлые щёчки, умный своенравный взгляд карих глаз, волевой носик, женственный рот, волнующие губки. С тех пор этот сексапильный образ бередил моё воображение долгие годы.
Странно, почему я обратил внимание на Анжелу именно в тот момент? Ведь она поступила в интернат в четвёртый класс, когда моим родным был второй. Компенсацией односторонней любви к недосягаемой учительнице явилась животная страсть к Анжеле? Некий принцип дополнения: одну, любя, обожествлять, другую, испытывая похоть, грубо трахать? Или её своенравность, строптивость сразила меня?.. Ведь, в сравнении с другими девушками, Анжела, помимо страстного личика, весьма выделялась своим поведением, и, казалось, не имела никаких комплексов. В тоже время, в отличие от некоторых, она имела статус неприкасаемой, чем гордилась. (Впрочем, в последние школьные годы гордиться своим статусом ей явно надоело). «Недоступность – хорошая черта», думал я, не догадываясь об истинных причинах. Но я лелеял мечту, что однажды, мне перепадёт кусочек: в жизни всё возможно.
Иногда Анжела показывала свой норов и вела себя в кампании как агрессивная истеричка. В такие моменты мне представлялось, как я хватаю её за волосы и бью лицом о стену. Но чаще Анжела была жизнерадостна, остроумна и доброжелательна, и в эти минуты мне страстно хотелось самозабвенно целовать её нижние губы, забыться в них, стать рабом от её возбуждающих звуков, поощряющих прикосновений. О, снова и снова моя эгоистическая наивность, граничащая с тупостью, растравляла воображение: в реальности, даже при согласии Анжелы, я вряд ли смог бы сделать ей нечто подобное. Есть болезни, от которых жизнь любой девушки становится невыносимой. У Анжелы именно такое заболевание. Не стану уточнять… Не смотря ни на что, мне хотелось с ней сблизиться. Но я не решался. Боялся, что она посмеётся надо мной, если я расскажу ей о своих чувствах, изменится в лице и забудет обо мне, как о прочитанной скучной книге. Если бы Анжела подала мне знак, что я ей тоже небезразличен, то моё стойкое вожделение к ней переросло бы в экзальтированную любовь. А так во мне кипела одна лишь сексуальная страсть.
Тем не менее, я стал завоёвывать внимание Анжелы своим умом, обольстить её. Рылся в книжках, находил философские изречения и на вечеринке выдавал их за свои, вёл с друзьями философские диспуты. Иногда она восхищалась «моей» мудростью. Но всё же Анжеле были интереснее 250 граммов водки и пьяное остроумие её друзей. Причина такой избирательной привязанности стала мне ясна позднее. Находясь в стардоме, разговаривая со мной, Анжела не без гордости призналась:
- Где-то в шесть лет… Мы тогда ещё с папой жили на Камчатке… Я частенько ходила с ним на рыбалку. Там и попробовала вино…
А я не пил. Даже в минуты тоски лютой – ни грамма…. Были мысли стать таким же пьяным и остроумным, раскованным и наглым, но мне почему-то казалось, что водка «не исправит» меня, не сделает плейбоем.
Осенью 97-го в интернате наступил конопляный бум, и мы с Анжелой были одни из первых, кто попробовал травку. Это нас сблизило в плане досуга и общения. Я стал более раскованным и философичным, а пристрастие Анжелы к водке ушло на второй план: её, как и меня, тоже захватили, навеваемые раскуренной папиросой, метафизические размышления. Анжела заслушивалась моими продолжительными проповедями о взаимосвязи бесконечности и непостижимости познания бытия, о нелепости религиозного представления рая и ада, а также о сиянии тополей в морозную ночь…
Стоит отметить, что общались мы и на трезвую голову. Правда, в этом случае, говорила в основном Анжела.
Однажды, оставшись наедине со мной, она призналась, что уважает меня, как человека. На мой вопрос «почему?» ответила:
- Сколько тебя помню, ты ни разу меня не оскорбил, хотя поводы были. Я знаю. Даже не осудил…
«Трогательно», подумал я.
Было время, когда мы с Анжелой часто оставались вдвоём: беседовали, по-доброму спорили на разные темы, делились впечатлениями – и только. С каждой такой встречей я всё больше понимал, что появись сейчас рядом Вася и Гусь, которые обычно проводили досуг в городской кампании, она тут же примкнула бы к ним. Мы были слишком разные. Но мне верилось, что пройдёт срок и Анжела остепенится, захочет домашнего уюта, спокойствия, уверенности в завтрашнем дне. Эти наивные мысли помогали мне дышать чаще, чувствовать мир острее, быть поэтом... О, Анжела! О, чудо!.. Впрочем, уже в том возрасте я чувствовал разницу между физиологией, влюблённостью и любовью.
Имелись, естественно, и учительницы, воспитатели, медики, банщицы, в сто крат женственней, сексуальней, проницательней... Но я понимал, что они для меня недосягаемы, как звёзды; несвободны, подобно автобусам в час пик и фригидны, как статуя Венеры в музее. А с Анжелой мы были, в общем, равны: инвалидность, возраст, опыт.
Анжеле хотелось праздника, чуда, скандала – всего, чего угодно, только не спокойствия и порядка. С каждым годом желание крамольной свободы становилось всё сильнее. Пацанка, стерва, божественная блядь! Я видел, сидя на лавочке за двором, как, буквально в метре от меня, чужие пьяные руки ласкали её разгорячённое водкой и палящим солнцем тело. Оно было нежно и податливо, как сочная весенняя трава. Сквозь влажный от поцелуев топик виднелись явственные очертания её грудей, провоцируя на добровольное изнасилование. И я чувствовал, что Анжела умеет любить, пряча самое сокровенное, неземное – своё женское начало – под коростой грубости, цинизма и вульгарности.
- Ром, скажу тебе честно… Я – блядь! И, пожалуйста, не оправдывай меня!.. - присутствуя в кампании алкашей стардома, слушал я её пьяные откровения.
Несмотря на свою латентную, скрываемую болезнь, Анжела в доме престарелых всегда была в центре мужского внимания. У неё было много сексуальных партнёров и в стенах учреждения и «на воле». В основном – маргиналы. Иногда она отдавалась по прихоти, иногда по любви.
Заканчивая последний класс, Анжела впервые влюбилась в городского пареня – сорвиголова. Какое-то время Анжела с ним встречалась. Но случилось так, что парня обвинили в убийстве, и посадили в колонию строгого режима. Анжела отсылала своему возлюбленному передачки. Роман их длился года два – они поссорились при переписке. В то время Анжела была уже в доме престарелых. До ссоры она выпивала, но в меру, а после – стала морально опускаться: частые запои, беспорядочный секс без презервативов.
- Но почему без презервативов? – удивился я беззастенчивому признанию Анжелы, когда речь зашла о сексе.
- Ром, а ты пробовал нюхать цветы через противогаз? – ответила она вопросом.
Что я мог ответить? Я и через скафандр не пробовал…
Такие довольно откровенные разговоры были так же естественны для нас, как выпить воды.
Так прошло два года с момента моего поступления в стардом. Со мной Анжела практически не общалась – я для неё стал абсолютно неинтересен. Мои футуристические изыскания и юродивый взгляд на мир Анжела теперь не воспринимала никаким боком. Но именно в тот период я впервые с ней, совершенно случайно, поцеловался в губы.
Заурядным вечером я исследовал свой экран монитора. Неподалёку, сидя с моим уже вторым соседом дядей Сашей, Анжела выпивала водку, закусывая шпротами. Я переключил своё внимание на ритуальный процесс и принялся наблюдать, как Анжела ест. О, насколько это зрелище было эротичным! И я не удержался сделать комплимент:
- Как вкусно ты кушаешь!
- Правда?! – Анжела кокетливо улыбнулась, отставила кружку и потянулась ко мне.
Она нежно обвила рукой мою голову. Её прикосновения были так трепетны, божественны и легки. Поцелуй, мягкий, влажный, бесконечно долгий и гармоничный, точно гипнотическое взаимопроникновение… Будто я уже пребывал в её лоне любви... Мне захотелось взять Анжелу целиком, полностью, без остатка, с поэтическим вдохновением. Но в этот прекрасный момент я ощутил правым ухом своим присутствие третьего лишнего, который «случайно» поперхнулся, давая понять, что водка «стынет». И подумал, что в таких условиях ничего не получится, занервничал, и Анжела отстранилась.
- Извини, мало опыта…, - промямлил я.
- Ничего. Научишься, – подбодрила она и принялась за водку.
А в первое время пребывания в старноде, когда водка не стала ещё для Анжелы единственным смыслом жизни, я приходил к ней, когда шёл дождь или на улице было много снега, заранее зная, что наверняка в такую погоду Анжела будет дома. От предвкушения встречи у меня немного съезжала крыша и всё: дождь, снег, небо, лужи на асфальте, ветер – вызывало восторг. Я посещал её, как выставку выразительных картин в стиле ню, чтобы почувствовать себя живым, чувствующим красоту, чтобы зарядиться энергией – мысленно заняться со своей подружкой сексом. Анжела о чём-то рассказывала: что написала пару новых стихов, что ничего гениальнее песен групп «Сектор газа» и «ДДТ» нет. Кокетливо хвасталась, что стала заниматься бизнесом – вязать и продавать платки, подстилки… Я говорил о каких-то мелких, ничего не значащих событиях, произошедших за последнее время, о своих иррациональных мыслях, навеянных атмосферой стардома… И никогда о самом главном. Мы не слушали друг друга, не понимая причин, зачем видимся. Друзья? Но, по существу, бывшие… Визиты из чувства вежливости? Глупость, конечно. Чувство надежды, что Анжела поймёт меня – вот, что заставляло в действительности приходить к ней. Анжела тоже приходила ко мне, но по другому поводу – поиграть в компьютер.
Всё чаще и чаще мне приходилось видеть её пьяной в кампании одного-двух немолодых людей, точный возраст которых было трудно определить. Признаться честно, меня это радовало: я надеялся застать её одну (полоумные бабушки - не в счёт) – пьяную и доступную – признаться ей о наболевшем и выпросить у неё хотя бы поцелуй. Но каждый новый мой визит был сплошным разочарованием: либо трезва и недоступна, либо пьяна и в кампании, либо пьяна и недоступна – в отключке.
Примерно так произошла одна из встреч с Анжелой в период её затяжных запоев.
Анжела полулежала в кровати и слегка балансировала, будто находилась в лодке, дрейфующей на волнах. Рядом с кружками в руках держали службу «моряки недальнего плавания». Вместо кричащих чаек в вышине, над потолком, бодренько напевало радио «Шансон».
- Прив-е-е-т, Ромашка! – встретила она меня у порога своим любвеобильным голосом, в котором исчезли привычные нотки рассудительности, серьёзности, градации «приятель-друг-любовник».
Анжела по-детски протянула ко мне руки. Я немного стеснённо подошёл к ней, едва сдерживая трепетавшую внутри страсть. Истомлённая, розовощёкая, нежная сучка в красном халатике на голое тело – Анжела обняла меня и поцеловала в щёку, провела по ней рукой. Она, как всегда, была без лифчика.
- Да ты присаживайся! – барским жестом показала на свою кровать.
Из-под простыней виднелась водонепроницаемая клеёнка. Под кроватью – утка.
Я присел.
- Водку будешь? – Анжела продолжала проявлять ко мне гостеприимство хозяйки.
- Нет, спасибо, - вежливо ответил я, как интеллигентный кролик из известного мультика.
- Ой, забыла, - спохватилась она. – Вот! Принципиальный человек! Мне б твою силу воли!
Далее шли её хвалебные речи в мою честь, что меня несколько напрягало.
Собутыльники предлагали по сему случаю чокнуться.
Пропустив грамм по 50, они закусывали какой-то едой. Я, улучив момент тишины, сказал, что хотел, собственно, её увидеть (что было правдой), здоровьем поинтересоваться.
- Здоровье у меня в норме, - заверяла Анжела. – Пока есть!
Отмерив паузу в пять секунд, я высказался:
- Ну, ладно… Я пошёл – дела.
- А… Ну, да. У тебя ж институт: контрольные, лабо-ла-торные, - она искренне рассмеялась и уже серьёзно добавила, – курсовые!
Я, улыбнувшись, кивнул и ретировался.
- Удачи! – на прощание выкрикнула Анжела.
Собственно, оставаться не было никакого смысла. Главная причина – собутыльники. А когда ушли или уползли бы эти пьяные создания по своим норам, Анжела превратилась бы в дрова, как карета в тыкву. И говори, сколько хочешь, тогда: «Алё, Анжела!» - в ответ лишь «помехи».
Я продолжал приходить к ней, но всё также безрезультатно. Мне кажется, что моя программа «минимум» была бы выполнена, если бы не одно «но».
Был 2004 год и в начале лета поступил в дом престарелых Калмык, однако. Звали его официально Сергеем, что случалось редко. Коренастый пацан низкого роста, широколобый, с исконно русским простецким лицом, с носом-картошкой посередине и пухлой нижней губой, как у негра. Он учился в той же школе-интернате, где и я с Анжелой. Калмык – рубаха-парень – добродушный, всегда весёлый, остроумный, азартный отличался своим энтузиазмом и максимализмом. Все эти положительные незаурядные качества Сергей проявлял не только в обучении, в школьных мероприятиях, олимпиадах, кружках и спортивных эстафетах, но и во внеурочных таинствах по распитию спиртных напитков. На Новый год, когда Калмык учился в третьем классе вместе с Анжелой, он, будучи очень нетрезвым, гоняясь на коляске по всему двору за дежурившей на улице воспитательницей Татьяной Константиновной (Каштанкой), первым и последним бросил в неё кирпич и сказал громко порочное слово в адрес живой «мишени». На всеобщее счастье бросок оказался неудачным – кирпич не достиг намеченной цели. Однако после такого инцидента Калмыка исключили из школы.
С той поры прошло года четыре, или около того, точно не помню.
Я приехал из дому с осенних каникул, когда учился уже в седьмом классе, и снова увидел Калмыка. Теперь он был моим одноклассником. Как его снова зачислили, понятия не имею.
Первый месяц Серёга вникал в науки, слушался учителей и воспитателей. В кампании отказывался даже от пива. По иронии судьбы, нашей классной воспитательницей была та самая Татьяна Константиновна, Каштанка. Но и с ней он довольно быстро наладил отношения, и был назначен воспитательницей старостой класса. Учился Серёга на «4» и занимал второе место по успеваемости после меня. Но идиллия продолжалась недолго. Толпа старшеклассников, обычно собиравшаяся в беседке, увлеклась в ту пору токсикоманией – нюхали бензин, клей. Калмык попал под влияние Васи, и они часами просиживали в уличном туалете или каких-то иных трудно доступных местах: закоулках, чердаках, подвалах, – дыша токсическими парами. Из всей кампании только Вася и Калмык продолжили заниматься токсикоманией, остальные соскочили. Естественно, педколлектив заметил странности в поведении юношей. Вскоре обо всём узнали. Васю и Калмыка вызывали к директору, выставляли на линейке и отчитывали, а лично Серёге пригрозили отчислением. Но им было всё до лампочки – они жили уже в другом мире. Однако в начале весны Васю во время нюхания клея посетил bad trip – галлюцинация, воплощающая в себе все негативные, усиленные десятикратно, образы и чувства, которые может испытать человек. Это всё равно, что пережить собственную смерть в тяжких муках. И Вася остановился. Калмык продолжал, в любое свободное время прятался и нюхал. Гусь, чемпион России по скоростной езде на колясках, увлекающийся боксом, вознамерился спасти парня от повторного исключения из школы или, того хуже, от переселения на века вечные в дурку. Он решил отбить вредную привычку у Серёги – хорошенько отметелил его. Через некоторое время у Калмыка что-то перемкнуло в мозгу, и он сбежал со школы на коляске. Ехал он целенаправленно домой на своих четырёх колёсах в Красный Сулин всю ночь. Калмыка, естественно, отчислили во второй и последний раз, но детдомовскую коляску надо было вернуть. Мать Сергея поехала отвозить государственное имущество. По дороге в школу её сбила машина на смерть.
И вот уже в третий раз я, словно дежавю, увидел Калмыка летом 2004 года, когда его приняли в стардом, не зная, что у Серёги новое хобби – цирроз печени наживать. Сергей с токсикоманией завязал, а с алкоголизмом развязал. Клин клином вышибает. Напившись до свинства, он, облеванный, выкатывался в коридор и, ненормативно выражаясь, пафосно орал, точно на демонстрации, об ущемлении социальных прав и свобод инвалидов со стороны администрации дома престарелых. Нянечки насильно завозили Калмыка в палату. Отмерив время двумя опрокинутыми стопками, Серёга ползком высовывался в коридор и, пуская слюни, изредка давая петуха от перенапряжения голосовых связок, продолжал свой монолог. Калмыка заносили обратно, бросали на кровать, и тот отключался. Так продолжалось с полмесяца. Сыпались докладные. Однако Калмык смог перестроиться: продолжал выпивать, но в меру – манифестов больше не устраивал. И дело вовсе не в том, что он стал на путь истинный. Нет. Серёга влюбился в Анжелу. И я отошёл в сторону – куда мне до такого массовика-затейника! Но вот что было странно. Анжела воспринимала Калмыка, как брата, хотя он ползал перед ней чуть ли не на коленях. Не знаю, что хуже, когда любимая девушка говорит тебе: «Ты мне друг» или когда – «Ты мне брат»? Однажды, он подарил ей букет цветов. Анжела обматерила в ответ Сергея, и съездила пару раз букетом по обалдевшей роже влюблённого. Тем временем, Анжела, после тостов, закусив, не упускала случая с кем-нибудь перепихнуться.
Как-то прогуливаясь с Калмыком вокруг интерната, я спросил его:
- Ну, как там у тебя с Анжелкой? Всё ещё не дала?
- Да даже если б дала, я б отказался.
- Во, как! – нарочито восхитился я героизму и стойкости Серёги.
Он заметил мою иронию:
- Ты что думаешь, что я свой хуй на помойке нашёл?!
- Да, ладно. Предложила б - не отказался бы, - подначивал я.
- Да иди ты к Аллаху! – вспылил Калмык и, помедлив, добавил:
- Я сам лично видел, как её ебал какой-то боров за стеной морга! Думаешь, мне приятно было на это смотреть?!
- Какой ещё боров?
- В душе не знаю, первый раз вижу – наверно с улицы подцепила. А, ну её к Аллаху!
- Однако, - вполголоса удивился я похотливости Анжелы.
Предпочитала она в основном здоровых: разнорабочих, строителей – в стардоме не прекращался ремонт. В одного из них, кровельщика, она и влюбилась. Звали его Олегом. Анжела заметно переменилась: стала спокойнее и целомудреннее – теперь она трахалась только с ним.
Их любовь продлилась не долго – всего пару месяцев. Олег, будучи подвыпившим, сорвался с крыши на смерть. Анжела затосковала, топила своё горе в водке, говорила мало – в основном только о нём. Горечь потери любимого человека постепенно притупилась, и всё возвратилось на круги своя. Калмык, утешая Анжелу, неспешно старался завоевать её любовь. Они по-прежнему вместе выпивали, шутили, клеймили администрацию за то, что штрафуют за буйное поведение и ограничивают в свободе передвижения.
- Они у меня даже коляску отобрали! - возмущалась Анжела. – Чтоб я, значит, за водкой не ездила. Ага! Щас! У меня костыли есть – встала и пошла. Отобрать уже не могут, потому что костыли мои личные, – хвасталась она своей собственной сообразительностью.
Да, Анжела – девушка целеустремлённая настойчивая решительная. Если решила жрать водку до отупения – никакие препятствия её не остановят. Не беда, что отобрали коляску – на костылях пойдёт покупать палёнку. Но, по всей видимости, изначальной её целью было уничтожить себя как личность. Превратиться в животное. Не понимать этот мир, если, со слов Анжелы, мир не понимает её.
Месть за свою инвалидность? Несбыточные надежды и желания? Или заурядный неизлечимый женский алкоголизм? Что заставило Анжелу опуститься на дно существования? Риторический вопрос...
Был вечер, часов восемь. Я сидел, как всегда за компьютером, читая какую-то книгу. Со стороны комнаты, где проживал Калмык, послышались глухие удары, лязг, шум, приглушённый крик.
«Нажрались, - полувопросительно подумал я. – Бывает».
На следующее утро, ближе к обеду ко мне забежал приятель Женя, сосед по крылу:
- Пойди посмотри на Калмыка! Ему теперь только сниматься в фильмах ужасов без грима.
- Чё, подрался с кем? – лениво спросил я.
- Его Анжела отъебашила так, что там не лицо, а каша! – с ненормальным возбуждением пояснил он. – Пошли!
- А почему именно она? – допытывался я.
- Он сам так сказал.
- Да ну на хрен – Анжела? – брали меня сомнения, когда я выходил в коридор. – Калмык, что, совсем беспомощный, как младенец что ли?..
- Зайдёшь – увидишь! – заверил Женя.
Я вошёл в соседнюю комнату, где жил Калмык, и мне вначале показалось, что субъекта, заслуживающего столь пристального внимания нет. Кровать располагалась у окна и в ту минуту была накрыта одеялом. Я хотел уже сказать неугомонному Жене, что сегодня не 1 апреля, но… Из-под одеяла медленно, точно чего-то боясь, стало вылезать нечто непонятное безобразное синюшно-пепельного цвета, раздутое, напоминающее по форме нечто среднее между тыквой и воздушным шаром. Это была голова Калмыка. Впервые в жизни мне пришлось испытать чувство оцепеняющего страха. На Сергее были одеты чёрные очки, но скрыть сотворённое Анжелой уродство могла только сплошная маска. Это было не лицо, а раковая опухоль. Я попросил Калмыка снять на минутку очки – мне хотелось увидеть всё проявление жестокости, на которую оказалась способна та, что однажды так восхитительно целовала меня в губы. Калмык что-то прошлёпал губами, напоминавшими кроваво-синие разбухшие ошмётки, из чего мы с Женькой еле разобрали:
- Ничего ребята – на мне всё заживает, как на собаке! – за наигранной бодростью, которую пытался выразить Калмык движениями рук и головы, скрывалась, не физическая, а моральная боль.
- Это действительно сделала Анжела?! – напрямую спросил я Сергея.
Он устало кивнул головой.
Я не мог на это долго смотреть.
- Поправляйся, Калмык! – произнёс я окаменевшим голосом, и ушёл к себе.
К нему приходила психолог. Предлагала написать докладную на Анжелу – он наотрез отказался.
Сидя у себя в комнате, мне ничего не лезло в голову. Я снова и снова вспоминал вчерашний шум, стук, невнятные крики в смежной комнате, где обычно собиралась кампания во главе с Анжелой. И сопоставлял результат. Калмык не был из числа трусливых, забитых парней, мамкиных сыночков, дистрофических ботаников. Серёга, хоть и будет слабее своего врага, но драться не прекратит, пока не сдохнет… Но почему он не смог дать сдачи?.. В крайнем случае, удержать Анжелу?
Я вспомнил, как Калмык без тени дурачества, рассказывал:
- Было время к 12 ночи. Возвращался домой. Слышу крики о помощи: недалеко в подворотне девку пытаются изнасиловать. А я не могу проехать мимо – ну в крови у меня это что ли!? Заезжаю в подворотню – там два бугая почти уже ебать её начали. Понятно, что отгребу по полной, но… - Калмык пожал плечами. – И встрял. Я им, мол, по тормозам, ребята! Отпустите девушку! У той чуть ли не судороги… Они – никакой реакции на меня, мол, отвяжись. Я достаю «бабочку» и пру на них, тогда только эти амбалы обратили внимание на меня. Стащили с коляски и отпинали от души. В общем, перелом рёбер, лицевой кости, почки отбили. Правда, девка успела смыться.
«А здесь ситуация поменялась полюсами, – продолжал рассуждать я. – “Женщину никогда не ударю” – вспомнилась его фраза. Пусть она калечит ему физиономию», саркастичный пришёл мне на ум вывод.
В чём причина такой агрессии – у меня была одна гипотеза. «Систематическая алкогольная интоксикация, траур по возлюбленному, «белочка» - не первопричина. Скорее всего, конфликт на уровне либидо, - размышлял я. – Возможно, он попытался ей овладеть насильно».
Спустя две недели Калмык с абсолютно нормальным лицом сидел со мной у компьютера – играл.
Я не удержался и спросил его, пока он делал ход:
- Калмык, скажи честно, почему Анжела тебя отпиздела?
Он вздохнул, давая понять, что ему надоело отвечать на этот вопрос:
- Ну я же говорил… Повздорили мы с ней немного, пьяные ещё. Я её назвал сукой…
- А сдачи не мог дать? Пощёчину хотя бы?
- Я же не бью женщин, ни при каких условиях. Это принцип, понимаешь!
- Ясно, - сказал, лишь бы закрыть тему, а про себя подумал:
«Сто пудов, домогался ты её. А когда дело зашло далеко, тут и всплыл запрет – «инцест». «Брата» она в тебе признала не на шутку. На святое посягнул».
Что касается меня, то Анжелу с тех пор я стал всерьёз побаиваться. Мы с ней беседовали после. Анжела, заметив мою настороженность, спросила:
- Ты теперь считаешь меня маньячкой?
- Немного – да, - смягчив ответ улыбкой, сказал я.
- Ты понимаешь, - как бы, между прочим, заметила Анжела. – Калмык сам виноват.
- Что же он сделал, чтобы так его изувечить?
- Пусть это будет моей маленькой тайной, - с натянутой ухмылкой произнесла Анжела.
С тех пор мы не общались и не виделись. Во всяком случае, я тщательно избегал встреч с ней.
Калмык довольно часто приходил ко мне поиграть на компьютере. Между игрой делился новостями стардома.
- Анжела вчера хотела спрыгнуть со второго этажа.
- А зачем?
- Ну, шиза у неё. Чуть что не так – прыгать. В этот раз еле успели… За ноги… С мужиком еле удержали.
- А где бухали?
- На переходе, как обычно. Там, как назло, все окна нараспашку – жара.
В один из летних дней мне сообщили, что Анжела ночью спрыгнула с 3 этажа, где она проживала. Её, недвижимо лежащую на траве, нашёл примерно в 4 утра сторож, делавший обход. Вызвали «скорую»: у Анжелы были сломаны шейка бедра и нога. Сама она, получив сотрясение мозга, осталась живой.
Анжелу пару месяцев лечили в больнице. Всё это время к ней приезжал Калмык: привозил фрукты, еду, одежду… Деньги он просил у знакомых и друзей Анжелы: кто отмахивался, кто занимал, иные дарили… Переломанную ногу хотели ей ампутировать, но из-за низкого уровня гемоглобина побоялись.
Анжелу из больницы привезли в дождливый осенний день. Я пришёл навестить её. Второй корпус, третий этаж, отделение милосердия, комната 92. Было начало первого. Воняло мочой и медикаментами. Дверь распахнута. Не входя в комнату, из коридора я крикнул:
- Можно войти!
- А это ты, Ром? Заходи, конечно, - ответила Анжела негромким обесцвеченным голосом.
В комнате располагалось три койки, расставленные вдоль стен. В перспективе – единственное окно. Около него – стол-тумбочка.
Анжела лежала слева от окна. Над её кроватью, сидя на корточках, как верный пёс, пребывал Калмык. Он приветственно махнул мне рукой, и повернулся к Анжеле, продолжая рассказывать что-то весёлое. Серёга всегда был балагуром.
Я вспомнил наш с ним спор, ещё в первый год, когда он поступил в дом престарелых. Мы с Калмыком играли в компьютер. Серёга настойчиво и беспричинно дурачился, пытаясь рассмешить. У меня было плохое настроение в тот день, и я завёлся:
- Ну, что ты всё хуйню плетёшь?! Ты что серьёзным быть не можешь!? Че-му здесь ра-до-ва-ться?! – произнёс я по слогам, обводя комнату непроизвольно дёргающейся рукой. – Ведь ты же не смешишь, а тупишь по большому счёту!
- Пусть туплю, - серьёзно сказал Калмык. – Но если хоть одна моя шутка будет удачной и человек засмеётся, мне будет приятно. Уже один день будет прожит мной не зря. Если хочешь, это мой смысл жизни.
Вот и в ту минуту он живо рассказывал Анжеле что-то смешное. Она из вежливости устало улыбалась в ответ.
Я присел на край её кровати.
Анжела сильно похудела: опали щёки, руки стали тонкими, как ветки засыхающего дерева. Когда Анжела, нагнувшись, что-то доставала в тумбочке, я заметил, что под халатом, который был ей на два размера больше, отчётливо выпирали косточки позвоночника. Их можно было с лёгкостью пересчитать. Обычно так выглядят люди, страдающие анорексией*. Заключённые концлагерей выглядели так же.
- Спасибо, что давал деньги, - поблагодарила меня Анжела.
- Да, ничего, - отмахнулся я, смутившись от пристального и спокойного взгляда её карих глаз, похожих на две пустыни. Всё остальное на лице Анжелы казалось серым пеплом, даже губы.
- А нам сейчас картошку принесут, - нарушил молчание Калмык своим шутливым голосом. – Мы её будем варить, а потом есть.
- Я думал наоборот. А что так скудно?! – поинтересовался я.
Анжела почти шёпотом пояснила:
- С моим желудком гурманом не станешь – тошнит, рвать тянет.
Анжела закурила: отсутствующий взгляд, молчание, астенические движения – вот и всё, что осталось от прежней Анжелы.
Я посмотрел по сторонам – возле стенки стояли костыли.
- Они мне больше не понадобятся, - сказала Анжела, поймав мой взгляд. – Отходилась.
В этот момент мужик на костылях вошёл в комнату с пакетом.
Калмык прокомментировал:
- А вот и наша картошечка пришла!
- Тебя только за смертью и посылай, - сказала Анжела «поставщику».
- Так ведь, пока туда-сюда… - объяснил мужик, оправдываясь.
Я почувствовал, что становится тесно. Ясно было, что в непрозрачном пакете бонусом шла чекушка. Пьяный трезвому – не товарищ. И «полёт» Анжелы, вернее его последствия, связывали мне язык. Утешать – глупо, вообще, говорить было глупо. И я откланялся:
- Ладно. Вы тут кушайте. Поправляйся, - обратился к Анжеле. - Приятного вам аппетита.
- А ты что, с нами не будешь? - спросила она.
- Я ж – гурман! – отшутился я.
- У-у-у! Понятно. Ну, тогда давай. Приходи ещё.
- Выздоравливай, - напоследок, как можно бодрей, сказал я, хотя сам не верил в то, что говорил, и это чувствовали всё, кто был в палате.
Я, не торопясь, шёл обратно к себе в комнату, полусознательно спускаясь по ступенькам на второй этаж, и обдумывал увиденное. Кто теперь для меня Анжела? Бесполое существо с глазами обречённого ракового больного. Что я испытывал к ней теперь? Бесполезное и циничное сожаление, что Анжела больше не возбуждает во мне сексуальные чувства. Удивление её пессимизмом и смирением, так несвойственные ей до той поры. Я не осуждал Анжелу за её поступок – извращённый способ обратить на себя внимание. Это ведь не самоубийство в нетрезвом состоянии, близком к белой горячке. Это – эпатаж, проявление женской истерии. Если – суицид, то наверняка, с надёжностью в 100%. Жаль, конечно, что она себя испортила… Жалко, что больше не возбуждает. Теперь Анжела для меня – старый знакомый, которого из вежливости надо будет навещать. Хорошо, что у неё есть Калмык, преданный, как собака.
Серёга был для Анжелы истинным другом. Он ездил на ближайший рынок побираться, чтобы к ужину купить ей что-нибудь поесть. Анжела поправлялась: медленно, но уверено. Примерно через полгода она пересела на коляску. Целеустремлённости Анжелы уничтожить в себе всё человеческое, можно было только позавидовать. Она просила спивающихся стариков возить её по злачным местам, притонам. О поездках Анжелы говорили много: осуждающе, брезгливо и опасливо. Калмык всё так же продолжал побираться не корысти ради… Продолжал заботиться о Анжеле, не смотря ни на что. Но в один из дней Серёга вдруг исчез. Сбежал он или заставили побираться на дядю в другом городе – никто толком ничего не знает. Анжела продолжала неистово выпивать, навёрстывая упущенное. В конце концов, администрация отобрала у неё коляску и установила контроль, чтоб гости водку не приносили. Я же посещал Анжелу. На меня косились, но пускали, зная, что трезвенник, проверенный годами. Приходил я к ней: иногда с шоколадкой, иногда с травкой, проявляя, как мог, заботу и утешая её. Анжела похорошела: щёки округлились, подрумянились, тело приятно пополнело. Говорила она в основном о Серёге, с жалостью и обидой. Собственно, я Калмыка прекрасно понимал. Рано или поздно, так должно было случиться. Он любил Анжелу, ждал, надеялся, а она беспорядочно отдавалась, особо не скрывая от Калмыка своих похождений. Серёга просто расставил все точки над «и». Он не мог так больше жить… Глупо думать, что его похитили в рабство. Калмык не из простых: он бы вернулся в стардом любой ценой, если бы захотел. Он до сих пор в розыске. Серёга понял, что надеяться бесполезно: лучше забыть, залить память водкой, отупеть от паров бензина или нарваться на кого-нибудь, чтобы убили, лишь бы стереть из своего прошлого Анжелу. Мне от Анжелы был нужен всего лишь нежный откровенный секс, а ему – слишком много – взаимная любовь.
Я видел, как тяжело Анжеле вести монашеское существование. Одно удовольствие – курить. На мои визиты ей было, по большому счёту, наплевать. Я хотел Анжелу, но никак не решался ей об этом сказать. На мои намёки она не реагировала.
Спустя несколько минут после того, как я приходил, Анжела неизменно закуривала сигарету.
- У тебя, наверно, с тех пор не было секса? – спросил однажды я после серии банальных фраз и вопросов.
- Нет, - ответила она ровным голосом, в тоне которого чувствовалась бессмысленность всего происходящего.
- Тяжело? – с сочувствием задал я вопрос.
Она затянулась и кивнула.
Я задумался. Что может чувствовать человек, не отказывавший себе ни в чём, ценящий превыше всего в жизни дружбу близких людей и свою бунтарскую свободу, и вдруг оказавшийся прикованным к постели, ставший в одночасье одиноким? Наверное, только прошлое может утешить, а мысли о будущем способны довести человека до безумия. Смериться и вспоминать, или, сопоставляя прошлое с будущим, сходить с ума.
- Я, честно, не представляю, чтобы я делал на твоём месте? – мой голос был наполнен бессилием от осознания невозможности в чем-либо помочь Анжеле, и восхищением хотя бы её внешним спокойствие, терпением Анжелы.
- Ты бы не прыгал с третьего этажа, - ответила она за меня.
Я всегда завидовал её рациональному мышлению.
Прошло около двух недель после моего последнего визита. Чувствуя угрызения совести, по поводу того, что оставил Анжелу без внимания на столь долгий срок, я поспешил увидеть её возбуждающее лицо. На пути мне встретился кто-то из знакомых проживающих:
- Ты – к Анжеле?
- Да. А что?
- Похоже, она того… - он покрутил пальцем у виска.
- «Белочка» что ли накрыла? – усмехнулся я, удивившись находчивости Анжелы достать водку чуть ли не из-под земли.
- Да нет. Там что-то серьёзней, - без улыбки сказал проживающий.
- Ладно. Пойду – посмотрю, - легкомысленно отреагировав на новость, направился я по заранее предначертанному мной пути.
Снова мои ноги взбирались по ступенькам на третий этаж второго корпуса. Рвотная смесь застоявшихся запахов медикаментов, мочи и гниения набирала силу. С виду всё казалось, как обычно: слева – первая кровать, на которой извечно лежала немая бабушка. Справа от окна располагалось ложе спившейся женщины лет сорока пяти, Ольги. Ольга в тот момент, сидя на полу, пыталась взобраться на постель. Сломанная рука и болезнь, схожая с ДЦП, сводили все её усилия на «нет». Анжела читала какой-то журнал. Она подняла голову и радостно воскликнула:
- Привет, Рома! Я тут прочитала в журнале, что нам надо спасаться.
- От кого? – принял я условия её незатейливого розыгрыша, улыбаясь в ответ.
Боюсь разочаровать читателя, но передать речь Анжелы даже в общих чертах мне не удастся. Начало каждой её фразы было абсолютно логичным, но конец превращал всё прежде сказанное в бред. Глаза Анжелы были расширенны, она активно жестикулировала.
Через пару десятков предложений Анжелы, заправленных неподдельным энтузиазмом, улыбка сползла с моих губ.
- И давно это с ней? – спросил я сидящую на полу Ольгу, явно чем-то недовольную.
- Да уже пятый день подряд заладила – бред несёт.
- Может у неё «белка»?
- Какая «белка»?! Я уже забыла, когда в последний раз она бухала: полгода, год. Крыша у неё поехала, - установила «диагноз» Ольга и, разозлившись, закричала на больную:
- Да замолчи ты, Анжелка! Заебала уже!
Только после этого окрика Анжела прекратила свой агитационный монолог со словами:
- Всё. Молчу, молчу.
«И это смирение, и безропотность – откуда? Ведь Анжеле палец в рот не клади – заткнёт любого, за словом в карман не полезет», всё ещё сомневаясь, я убеждал себя, что человек действительно сошёл с ума, а не устраивает нелепый спектакль.
- Анжела? – обратился я.
- Да.
- Анжела, что с тобой? – мне хотелось войти с ней в контакт.
- А что со мной? – в недоумении сказала она.
- Ты говоришь бред.
- Ром, ты просто не понимаешь – мы все в сетях, - терпеливо начала Анжела.
- В каких ещё сетях? – стал я раздражаться.
- Из паутины, что плетут вороны на крышах…, - абсолютно спокойно ответила она и продолжила нести ахинею.
- Бесполезно, - констатировала Ольга и снова гаркнула на Анжелу.
- Ей что-нибудь дают?
- Пока нет. Придёт на днях психиатр, тогда и назначит…
Я смотрел на Анжелу, перелистывающую с нездоровым интересом потрёпанный журнал с кроссвордами, и поражался, насколько легко можно потерять самое дорогое, что есть у человека – рассудок, причём внезапно и быть может навсегда. И это хуже смерти, ибо умершие стыда неймут. Тяжело было смотреть на Анжелу – пример «сломавшегося сознания». Пугала аналогия с ЭВМ, зациклено работающей по случайно сбившейся программе. «Неужели наш разум не более надёжен и защищён от сбоев, чем какой-нибудь самый изощрённый механизм?». Казалось, что психоз Анжелы может каким-то образом передаться и мне:
- Ладно. Я пошёл, - поспешно сообщил Ольге. - Через несколько дней навещу снова – может, пройдёт.
- Надеюсь, - сказала она.
Вернувшись домой, я никак не мог прийти в себя. Конечно, мне не раз приходилось читать о душевнобольных, изучать симптомы психических расстройств, знакомиться с теориями их возникновения. (Я надеялся применить эти знания ещё в школьные годы в своем творчестве). Но все прочитанные мной клинические описания больных были для меня абстрактны, как числа в математических расчетах. А ведь в действительности за каждым таким описанием стояла невыдуманная человеческая жизнь, пущенная под откос, личность, превратившаяся в хлам из слов, мыслей и понятий. Изложенные истории болезней были мне интересны, но не более того.
В тот день я увидел, что стоит за сухо изложенными фразами научных статей.
Естественно, у Анжелы была предрасположенность: алкоголизм, неоднократные сотрясения мозга, тяжёлый стресс от смены условий после падения, возможно, детские психические травмы… Но меня пугала та внезапность, с которой её эго деформировалось. Почему? Ведь должны были быть какие-то первые признаки болезни.
Прошло несколько дней после той угнетающей встречи, и я снова пошёл к Анжеле в надежде застать её прежней: угрюмой, задумчивой и ко всему равнодушной – но с глазами, наполненными мыслями и со словами скупыми и умными. Мне хотелось верить, что психоз Анжелы – явление кратковременное, проходящее, как модная в современном обществе депрессия. «Не может быть, чтоб вот так – бах! – и нет человека. Только физиология и бред – ничего больше. Её мир – это галлюцинация, неосознанная бессмысленность. Если так будет до конца жизни, она добилась своей цели: не понимать мир, который теперь уж точно не понимает её. Если это временно, постарается поскорее покончить с собой. Невозможно жить с бомбой замедленного действия в голове – неизвестно, когда рванёт, или снова осечка…».
Я зашёл в 92-ю комнату со словами:
- Привет, Анжела, - и сел на край её кровати.
Нас разделяло расстояние примерно в метр.
- Привет, - задумчиво ответила Анжела, продолжая смотреть по телевизору программу «Час суда».
Ольга, её соседка по комнате, в тот момент где-то пила, иначе она ждала бы ужина – время подходило.
Принесли ужин.
Доброжелательная раздатчица, пока разливала чай, поинтересовалась:
- Как, Анжелочка, дела?
- Да, ничего. Инопланетяне, вот, недавно навещали, - взгляд потерянный, смотрящий куда-то вдаль, голос бесстрастный.
- Да ты что?!
- Ага, - кивнула Анжела, пребывая в прострации.
Раздатчица, искоса посмотрев на меня, быстро ретировалась.
- Что смотришь? – спросил я, чтобы как-то начать разговор, тем временем прокручивая в голове: «Может всё-таки спектакль, сумасбродный прикол?..».
- Смотрю, как людей судят, - сурово ответила Анжела и, повернувшись ко мне, стала нести бред. По мере выступления, её глаза и голос наполнялись праведным гневом. Анжела будто читала отповедь миру, стараясь убедить меня, что вокруг царит всеобщая несправедливость.
Вдруг в моём сознании пронеслось: «Мы одни».
Её болезненно страстный взгляд, непрерывное движение губ, её лицо были так близко от меня.
«Моя дьяволица! Как идёт тебе сегодня эта красная футболка!»
Похоть захлестнула меня, и я занялся с Анжелой сексом в собственноручном исполнении через трико. С юношеских лет я – сам себе проститутка. Грешен. Каюсь. Но об этой стороне моей жизни – отдельные многотомные издания.
Несмотря на мои недвусмысленные движения и ошалелые глаза Анжела продолжала толкать пламенную речь. Чтобы как-то поддержать пыл и задор жрицы, я кивал и поддакивал, чуть ли не через каждое её слово.
Я почти готов был уже отдать «салют», когда Анжела внезапно спросила меня, хмуря брови:
- Что «да»?
Вопрос Анжелы был так некстати, сбивающий с толку, с налаженного ритма…
- Ну… Это…, - потерял я дар речи. – В общем… Да… В смысле - я согласен, - с трудом, но мне удалось справиться с формулировкой ответа.
- С чем? – последовал строгий вопрос Анжелы.
- Со всем, - выдавил я, пуская слюну.
- Знаешь что, Рома!?
- А?
- Иди-ка ты…
- Куда? – оправившись от оргазма, готовый ко всему спросил я.
-…к Богу!
- Это в какую сторону?
- Ты знаешь, - таинственно, внушая уверенность, уже спокойно молвила Анжела.
Мысленно я поблагодарил Анжелу за незабываемый «ужин» и пошёл с мокрыми трусами домой. Бога искать не хотелось.
«А счастье было так близко – и тут на тебе, вопрос. Вероятно, Анжела что-то заподозрила». К внутреннему облегчению примешивался стыд. Меня утешала мысль, что демонстрацией рукоблудия психозы не лечат.
Дней пять после последнего посещения я не появлялся у Анжелы. Мне было стыдно за свой поступок, ведь я воспользовался её состоянием. В этом чувствовалась какая-то подлость.
Кто-то принёс новость, что Анжела выздоровела. Её перевили на первый этаж, боясь, что она попытается снова спрыгнуть вниз. Эта новость и радовала меня и внушала опасение. «Вдруг она вспомнит…». Я решил снова пойти к ней и расставить все точки над «и». У меня больше не было сил ждать. Неопределённость моих с Анжелой отношений угнетала меня. «Друг», «знакомый», «приятель», которыми Анжела в недавнем прошлом определяла мой статус к ней, меня абсолютно не устраивали. «И вообще, кого ей, в конце концов, надо?! “Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе”. Я не принц, но и она не принцесса». Настроив себя на конструктивный лад, я, набравшись смелости, зашагал в сторону нового пристанища Анжелы.
Первый этаж. Комната, где теперь жила моя зазноба.
Я постучал. Изнутри послышались чьи-то старческие возгласы, мол «Входи – гостем будешь!».
Я зашёл. По комнате бродили две старушки, незаметно производя какие-то манипуляции для усугубления уюта… Они гостеприимно поприветствовали меня, а я их. Старушки оказались сообразительными и, как бы между делом, вышли «покурить». Около окна сидела Анжела.
- Здравствуй, Анжела! – я посмотрел ей в глаза – они были разумны.
- Привет, - ответила спокойно и даже равнодушно.
Было трудно начать разговор: примешивалось ощущение, что её здравомыслие – нечто очень хрупкое.
- Мне сказали, что ты поправилась…
- Да, буквально вчера, - сказала Анжела.
«Если бы – нет, ты бы не остановилась на этой фразе», - облегчённо подумал я и продолжил:
- Рад за тебя. Я даже боюсь себе представить, как это страшно – сойти с ума, - я осёкся. – Извини.
- Да ничего, - махнула рукой Анжела и потянулась за сигаретой. – Страшно, Ром. Очень страшно.
- Ты, наверно, ничего не помнишь? Ну…в том состоянии.
- Ничего, - спокойно сказала Анжела. – Знаешь, это как сон без сновидений. Заснул-проснулся – и ничего не помнишь.
- Как тебе тут с бабушками?
- Нормально. Вроде спокойные.
Анжела, докурив сигарету, затушила её в банке из-под кофе.
«Я ведь не за этим, собственно, пришёл. Надо как-то начать», думал я.
Молчание.
Анжела беззвучно щёлкала пальцами правой руки. Потом потянулась в сумочку за сигаретой – закурила. У меня, как бывало обычно, в трико пульсировало «сердце», но вместе с тем одна мысль не давала мне покоя:
«Неужели я никогда не признаюсь в своих чувствах к ней?! Ребячество какое-то. Да и для неё прошло время хватать звёзды… Праздника больше не будет».
- Знаешь, Анжел, - нарушил я тишину уверенным голосом. – А я ведь тебя любил! Ещё в школе… В седьмом классе…
Она удивлённо посмотрела на меня, будто открыла во мне что-то новое, интересное.
- Нет, - продолжал я. – Скорее эта была влюблённость, которая могла бы перерасти в любовь, если б ты ответила мне взаимностью… Как тлеющий костёр мог бы вспыхнуть при малейшем дуновении ветра.
Я был настроен поэтически.
- Ты меня немного обескуражил… - Анжела затушила бычок и потянулась за новой сигаретой. – Такие вещи говоришь… Я ничего такого не замечала…
Анжела взглянула на меня. В её взгляде я не нашёл никакой фальши или кокетства.
- Но как же?! Конечно, я старался скрыть свои чувства, боясь насмешки. Но, по-моему, об этом можно было догадаться.
- Наверно, ты слишком хорошо скрывал свои чувства. Я воспринимала тебя, как друга.
- И только?!
- Да, - ответ Анжелы прозвучал для меня как приговор к пожизненному заключению в одиночной камере. – Мы слишком разные. Но, если хочешь, поручись за меня у директрисы, что я не буду пить и, наверняка, нас поселят вместе. Только секса между нами не будет…
- Почему? – недоумённо спросил я.
- У меня там – никак, - она показала взглядом на низ живота и сложила руки крест-накрест. – Разве что – минет тебя устроит.
Рациональный тон Анжелы несколько охладил мой настрой. Впервые в жизни я явственно ощутил боязнь что-то менять:
«Жить ради минета с той, которая к тебе безразлична? Ведь не так я хотел. Совсем не так. Она же меня вскоре возненавидит».
- Нам нужно будет расписаться, - я надеялся, что напоминание о штампе в паспорте изменит решение Анжелы.
- Распишемся – пустая формальность, - по-простецки сказала Анжела.
«”Формальность”, - повторил я. – Грёбанный компромисс, идиотский спектакль!».
- Мне надо подумать.
- Хорошо. Подумай. Времени много.
Несмотря на то, что настроение у меня несколько упало, я всё ещё хотел Анжелу.
Бабушки до сих пор «курили».
Подойдя к её кровати вплотную, я почти шёпотом произнёс:
- Анжел, помоги мне.
- В чём?
Я взглядом показал на вздыбившиеся трико.
- Чего тебе? - спросила Анжела. В её вопросе было желание, чтобы от неё поскорее отвязались.
«Неужели только водка делает тебя страстной и желанной?».
Как всегда я был непритязателен в этом деле:
- Ну, подрочи, хотя бы.
- Как? С минуты на минуту зайдут.
- Залезь в трусы.
Было ужасно неудобно и мне и ей. Ещё этот страх, что внезапно войдут. Какой тут может быть кайф.
- Тебе хоть приятно? – спросила Анжела, обрабатывая мои гениталии.
-Да, - соврал я. На самом деле почти всё способствовало тому, чтобы превратить сексуальную утеху в мазохистский экспромт. Такой позы нет даже в Камасутре. Изнанка трико натирала мозоль… И вообще, место и время крайне неудачно были подобранны для широкомасштабных действий.
- Хватит, Анжел.
Она вытащила руки и вытерла их о пододеяльник.
Я запрокинул голову к потолку и с отчаянием простонал:
- Господи! Ну, почему так?!
И обратился к Анжеле:
- Анжел, что тебе сделать, - я искренне хотел, чтобы хоть она испытала наслаждение. – Может, ланет*?
- Нет, не надо ничего, Ром. Ты и так для меня сделал очень много.
Я постоял ещё немного, сдерживая ком в горле.
- Ладно, Анжел. Извини за всё. Пока.
- Пока, - на глазах у Анжелы блестели слёзы.
Я уже повернулся в сторону выхода, когда она, чуть ли не плача, сказала:
- Рома, как же я перед тобой виновата! – и уткнулась лицом в одеяло.
«По-моему, всё наоборот», подумал я и ушёл.
На следующий день мне вновь захотелось увидеть Анжелу, теперь уже не в качестве объекта вожделения, а как близкого человека, в кампании с которым одиночество и тоска рассеивались.
- Привет, Анжел!
- Привет. Ну, всё Ром, можешь не париться. Уезжаю я в Красный Сулин. Директриса предложила – я согласилась.
В Красном Сулине есть интернат для престарелых и инвалидов. По правде же, там существуют только алкоголики. Администрация не запрещает им бухать до потери сознания в любое время дня и ночи. Приезжающие туда жить, быстро превращаются в животных, деградируют. Сильно выпивающих субъектов часто посещают инсульты. Их болезни – параличи различных мастей. Но субъекты продолжают пить суррогат и вскоре умирают. Таков непродолжительный цикл проживающих в Красно-Сулинском интернате.
- Ты считаешь – тебе там будет лучше? – спросил я Анжелу.
- Да, я так считаю.
По её тону было ясно, что переубеждение бесполезно.
- Может, ты и права, - произнёс я.
- Ну, ты сам подумай, что мне здесь делать. Всю жизнь видеть бабушек и слушать их бред? И никуда мне больше не деться: моя Родина – кровать. Коляску отобрали. На костылях ходить я не могу. Всё!
Я молчал. Она закурила.
- А у нас с тобой всё равно ничего бы не вышло. Мы слишком разные и нас уже не переделать. Эта была бы не жизнь, а обоюдное мучение.
Вскоре мы расстались, как старые знакомые, и больше я Анжелу не видел: она уехала на следующий день утром.
Анжела была тысячу раз права. Насильно мил не будешь. И какую Анжелу я любил? Ту, что была в школе? А может быть, в стардоме до падения с третьего этажа? Или ту, что сидела в данный момент передо мной? И ко всем этим разным Анжелам нужно ещё прибавить эпитет «пьяная». Сколько вариаций получается! И самый главный вопрос: любила ли меня Анжела? Ответ очевиден. Я лишь выдавал желаемое за действительное. А в последние годы – просто надеялся, ждал, что в один прекрасный день Анжелу переклинит, и она влюбится в меня без памяти. Бред. Наверно, от безнадёжности встретить женщину, которая полюбит меня, я неосознанно пошёл на компромисс, спутав любовь с похотью, и выбрал в качестве объекта вожделения Анжелу. Это было моим долгим опьяняющим заблуждением. Хотя в моём положении напрашивается вопрос: «А другого глобуса у вас нет?».


Теги:





-1


Комментарии

#0 23:39  19-09-2009Докторъ Ливсин    
сцуко..

хуярит как из пулимета..

а всё это уже на прозе ру..

и чё??

я не понял..

впрочем, если он не врет, а я об том гаврил, ььь, то я в ахуее..

#1 00:02  20-09-2009Глокая Куздра    
Хочу почитать, но много. Ниасилела пока. А так - жизненно.
#2 22:05  22-09-2009Это я, Эдичка    
Бляц. Этот рассказ еще охуительнее предыдущего.

Ошибок меньше, правды еще больше, груз безысходности тяжелее.

Лирический герой - типичный пример человека, физическое уродство которого делает из него урода морального.

Повторюсь - если все это выдуманно, то автор гениален. Хотя, судя по всему, это правда.

Буду читать что там дальше. Молодец, автор.

#3 22:07  22-09-2009Это я, Эдичка    
Ябля, почему высер? Скажи честно - ты целиком прочитал? Это ведь очень хороший рассказ. Очень.
#4 14:38  20-10-2011Лыжы    
Бля, я прочел до конца. Неплохо. В конце, правда, плохо начал соображать — то ли сумбурно написано, то ли я долбоеб.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
21:54  02-12-2016
: [0] [Графомания]
смотри, это цветок
у него есть погост
его греет солнце
у него есть любовь
но он как и я
чувствует, что одинок.

он привык
он не обращает внимания
он приник
и ждет часа расставания.

его бросят в песок
его труп кинут в вазу
как заразу
такой и мой
прок....
09:45  02-12-2016
: [13] [Графомания]
Я открываю тихо дверь,
Смотрю в колодец темноты,
И вижу множество потерь,
Обиды, бывшие мечты.
Любви погибшей силуэт,
И тех, ушедших навсегда,
На чьих могилах много лет
Растёт шальная лебеда.
Пои меня, моя печаль,
Всё то, что в памяти храню-
Возможно, жизни вертикаль,
Стрела, летящая к нулю....
14:17  30-11-2016
: [9] [Графомания]
РОЖДЕСТВО

— Так, посмотрим, что у меня из еды? — почесал затылок Петя, открывая холодильник. Там было не густо: половина палки колбасы, несколько ломтиков сыра на тарелке, да два апельсина — остатки вчерашнего пиршества. «Гляди-ка! Даже шампанское осталось!...
07:57  29-11-2016
: [4] [Графомания]
Сквер опустел. Тропинок нити
Ведут меж памятных скульптур.
Здесь бесшабашие в граните.
И в трещинах из гипса сюр..

Век дополняет постаменты.
И вот уже и он готов.
Сим восхитительным моментом
Был поражён без всяких слов..

....
18:45  27-11-2016
: [3] [Графомания]
В комнате пахло самогонкой, зелёным луком и салом. По радио, тягуче и надрывно, исполняли песню об беззаветной любви к родине. Тамара сидела напротив Александра и улыбаясь беззубым ртом слушала его бессвязный рассказ.
Неожиданно, с тягучим скрипом, отворилась дверь и в комнату вошёл Тимофеев....