Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - НЕЛЮБОВЬ (из книги `Жил-был я...`)

НЕЛЮБОВЬ (из книги `Жил-был я...`)

Автор: Роман Шиян
   [ принято к публикации 02:28  19-09-2009 | я бля | Просмотров: 608]
Странные взаимоотношения были между мной и Анжелой. Они походили на абсурдный спектакль, где зрячий, но немой, на протяжении долгого времени приходит посмотреть в запотевшее окно, за которым несмолкающая слепая совершает омовение. Ей кажется, что её слышит весь мир, а он надеется когда-нибудь разбить стекло, чтобы она его «увидела».
Впрочем, к чему метафоры? Сюрреалистическая картина, не более, – симбиоз дружбы и сексуального вожделения. Мне было 14 лет, когда Анжела стала для меня богиней животной страсти и теперь, исчезнув из поля моего зрения навсегда, превратилась в красивую мраморную статую, вызывающую при внутреннем созерцании лишь сожаление и тоску. Кто был я для Анжелы – интересный друг, которому можно рассказать о многих сокровенных вещах, а в ответ: внимание, совет, добродушное снисхождение, но никак не осуждение. Но то была только игра… Мне трудно даже предположить, что притягивало Анжелу ко мне.
Однако все эти перечисленные метаморфозы и разочарования произошли ни за один месяц или год, а длились на протяжении, примерно, десяти лет.
Началось всё внезапно, как вспышка молнии в пасмурный зимний день.
Во время большой перемены я сидел в беседке на заднем дворе школы. Обстановка стандартная: завсегдатаи-пацаны курили, харкая на пол, на теннисном столе играли в карты, матерились, рассказывали похабные анекдоты. Из девчат присутствовала только Маша, учившаяся на два класса старше меня. Она сидела поодаль на коляске и непринуждённо плела что-то из бисера. Маша любила общество «мальчиков», а некоторые из этих мальчиков «любили» и её. Остальные девушки курили возле уличного туалета, в укромном месте. Отношение к курению в педагогическом коллективе имело градацию по половому признаку: юношам разрешалось дымить в определённых местах, а девчонкам строго воспрещалось брать в рот сигарету... Впрочем, курящих «дам» было мало.
Анжела вошла на костылях первой после перекура, полностью уверенная в себе, несколько даже заносчивая. Взобравшись на теннисный стол, включилась в кампанию и принялась играть в карты. Остальные курильщицы скучковались около стенки беседки и о чём-то шептались, хихикали. Мой взгляд остановился на той неожиданно объявившейся для меня в новом видении девушке, играющей в карты. Я медленно, точно завороженный, принялся рассматривать фигуру Анжелы снизу вверх. Внезапное наваждение затмило мой разум. Её джинсы, которые, казалось, трещали по швам на бёдрах; обтягивающая красная майка изящно подчёркивала груди второго размера с оригинально выделяющимися сосками. Анжела взглянула на меня, как на предмет интерьера беседки, и отвернулась. Её лицо сфотографировалось моим сознанием: короткая стрижка, круглое лицо, идеально пухлые щёчки, умный своенравный взгляд карих глаз, волевой носик, женственный рот, волнующие губки. С тех пор этот сексапильный образ бередил моё воображение долгие годы.
Странно, почему я обратил внимание на Анжелу именно в тот момент? Ведь она поступила в интернат в четвёртый класс, когда моим родным был второй. Компенсацией односторонней любви к недосягаемой учительнице явилась животная страсть к Анжеле? Некий принцип дополнения: одну, любя, обожествлять, другую, испытывая похоть, грубо трахать? Или её своенравность, строптивость сразила меня?.. Ведь, в сравнении с другими девушками, Анжела, помимо страстного личика, весьма выделялась своим поведением, и, казалось, не имела никаких комплексов. В тоже время, в отличие от некоторых, она имела статус неприкасаемой, чем гордилась. (Впрочем, в последние школьные годы гордиться своим статусом ей явно надоело). «Недоступность – хорошая черта», думал я, не догадываясь об истинных причинах. Но я лелеял мечту, что однажды, мне перепадёт кусочек: в жизни всё возможно.
Иногда Анжела показывала свой норов и вела себя в кампании как агрессивная истеричка. В такие моменты мне представлялось, как я хватаю её за волосы и бью лицом о стену. Но чаще Анжела была жизнерадостна, остроумна и доброжелательна, и в эти минуты мне страстно хотелось самозабвенно целовать её нижние губы, забыться в них, стать рабом от её возбуждающих звуков, поощряющих прикосновений. О, снова и снова моя эгоистическая наивность, граничащая с тупостью, растравляла воображение: в реальности, даже при согласии Анжелы, я вряд ли смог бы сделать ей нечто подобное. Есть болезни, от которых жизнь любой девушки становится невыносимой. У Анжелы именно такое заболевание. Не стану уточнять… Не смотря ни на что, мне хотелось с ней сблизиться. Но я не решался. Боялся, что она посмеётся надо мной, если я расскажу ей о своих чувствах, изменится в лице и забудет обо мне, как о прочитанной скучной книге. Если бы Анжела подала мне знак, что я ей тоже небезразличен, то моё стойкое вожделение к ней переросло бы в экзальтированную любовь. А так во мне кипела одна лишь сексуальная страсть.
Тем не менее, я стал завоёвывать внимание Анжелы своим умом, обольстить её. Рылся в книжках, находил философские изречения и на вечеринке выдавал их за свои, вёл с друзьями философские диспуты. Иногда она восхищалась «моей» мудростью. Но всё же Анжеле были интереснее 250 граммов водки и пьяное остроумие её друзей. Причина такой избирательной привязанности стала мне ясна позднее. Находясь в стардоме, разговаривая со мной, Анжела не без гордости призналась:
- Где-то в шесть лет… Мы тогда ещё с папой жили на Камчатке… Я частенько ходила с ним на рыбалку. Там и попробовала вино…
А я не пил. Даже в минуты тоски лютой – ни грамма…. Были мысли стать таким же пьяным и остроумным, раскованным и наглым, но мне почему-то казалось, что водка «не исправит» меня, не сделает плейбоем.
Осенью 97-го в интернате наступил конопляный бум, и мы с Анжелой были одни из первых, кто попробовал травку. Это нас сблизило в плане досуга и общения. Я стал более раскованным и философичным, а пристрастие Анжелы к водке ушло на второй план: её, как и меня, тоже захватили, навеваемые раскуренной папиросой, метафизические размышления. Анжела заслушивалась моими продолжительными проповедями о взаимосвязи бесконечности и непостижимости познания бытия, о нелепости религиозного представления рая и ада, а также о сиянии тополей в морозную ночь…
Стоит отметить, что общались мы и на трезвую голову. Правда, в этом случае, говорила в основном Анжела.
Однажды, оставшись наедине со мной, она призналась, что уважает меня, как человека. На мой вопрос «почему?» ответила:
- Сколько тебя помню, ты ни разу меня не оскорбил, хотя поводы были. Я знаю. Даже не осудил…
«Трогательно», подумал я.
Было время, когда мы с Анжелой часто оставались вдвоём: беседовали, по-доброму спорили на разные темы, делились впечатлениями – и только. С каждой такой встречей я всё больше понимал, что появись сейчас рядом Вася и Гусь, которые обычно проводили досуг в городской кампании, она тут же примкнула бы к ним. Мы были слишком разные. Но мне верилось, что пройдёт срок и Анжела остепенится, захочет домашнего уюта, спокойствия, уверенности в завтрашнем дне. Эти наивные мысли помогали мне дышать чаще, чувствовать мир острее, быть поэтом... О, Анжела! О, чудо!.. Впрочем, уже в том возрасте я чувствовал разницу между физиологией, влюблённостью и любовью.
Имелись, естественно, и учительницы, воспитатели, медики, банщицы, в сто крат женственней, сексуальней, проницательней... Но я понимал, что они для меня недосягаемы, как звёзды; несвободны, подобно автобусам в час пик и фригидны, как статуя Венеры в музее. А с Анжелой мы были, в общем, равны: инвалидность, возраст, опыт.
Анжеле хотелось праздника, чуда, скандала – всего, чего угодно, только не спокойствия и порядка. С каждым годом желание крамольной свободы становилось всё сильнее. Пацанка, стерва, божественная блядь! Я видел, сидя на лавочке за двором, как, буквально в метре от меня, чужие пьяные руки ласкали её разгорячённое водкой и палящим солнцем тело. Оно было нежно и податливо, как сочная весенняя трава. Сквозь влажный от поцелуев топик виднелись явственные очертания её грудей, провоцируя на добровольное изнасилование. И я чувствовал, что Анжела умеет любить, пряча самое сокровенное, неземное – своё женское начало – под коростой грубости, цинизма и вульгарности.
- Ром, скажу тебе честно… Я – блядь! И, пожалуйста, не оправдывай меня!.. - присутствуя в кампании алкашей стардома, слушал я её пьяные откровения.
Несмотря на свою латентную, скрываемую болезнь, Анжела в доме престарелых всегда была в центре мужского внимания. У неё было много сексуальных партнёров и в стенах учреждения и «на воле». В основном – маргиналы. Иногда она отдавалась по прихоти, иногда по любви.
Заканчивая последний класс, Анжела впервые влюбилась в городского пареня – сорвиголова. Какое-то время Анжела с ним встречалась. Но случилось так, что парня обвинили в убийстве, и посадили в колонию строгого режима. Анжела отсылала своему возлюбленному передачки. Роман их длился года два – они поссорились при переписке. В то время Анжела была уже в доме престарелых. До ссоры она выпивала, но в меру, а после – стала морально опускаться: частые запои, беспорядочный секс без презервативов.
- Но почему без презервативов? – удивился я беззастенчивому признанию Анжелы, когда речь зашла о сексе.
- Ром, а ты пробовал нюхать цветы через противогаз? – ответила она вопросом.
Что я мог ответить? Я и через скафандр не пробовал…
Такие довольно откровенные разговоры были так же естественны для нас, как выпить воды.
Так прошло два года с момента моего поступления в стардом. Со мной Анжела практически не общалась – я для неё стал абсолютно неинтересен. Мои футуристические изыскания и юродивый взгляд на мир Анжела теперь не воспринимала никаким боком. Но именно в тот период я впервые с ней, совершенно случайно, поцеловался в губы.
Заурядным вечером я исследовал свой экран монитора. Неподалёку, сидя с моим уже вторым соседом дядей Сашей, Анжела выпивала водку, закусывая шпротами. Я переключил своё внимание на ритуальный процесс и принялся наблюдать, как Анжела ест. О, насколько это зрелище было эротичным! И я не удержался сделать комплимент:
- Как вкусно ты кушаешь!
- Правда?! – Анжела кокетливо улыбнулась, отставила кружку и потянулась ко мне.
Она нежно обвила рукой мою голову. Её прикосновения были так трепетны, божественны и легки. Поцелуй, мягкий, влажный, бесконечно долгий и гармоничный, точно гипнотическое взаимопроникновение… Будто я уже пребывал в её лоне любви... Мне захотелось взять Анжелу целиком, полностью, без остатка, с поэтическим вдохновением. Но в этот прекрасный момент я ощутил правым ухом своим присутствие третьего лишнего, который «случайно» поперхнулся, давая понять, что водка «стынет». И подумал, что в таких условиях ничего не получится, занервничал, и Анжела отстранилась.
- Извини, мало опыта…, - промямлил я.
- Ничего. Научишься, – подбодрила она и принялась за водку.
А в первое время пребывания в старноде, когда водка не стала ещё для Анжелы единственным смыслом жизни, я приходил к ней, когда шёл дождь или на улице было много снега, заранее зная, что наверняка в такую погоду Анжела будет дома. От предвкушения встречи у меня немного съезжала крыша и всё: дождь, снег, небо, лужи на асфальте, ветер – вызывало восторг. Я посещал её, как выставку выразительных картин в стиле ню, чтобы почувствовать себя живым, чувствующим красоту, чтобы зарядиться энергией – мысленно заняться со своей подружкой сексом. Анжела о чём-то рассказывала: что написала пару новых стихов, что ничего гениальнее песен групп «Сектор газа» и «ДДТ» нет. Кокетливо хвасталась, что стала заниматься бизнесом – вязать и продавать платки, подстилки… Я говорил о каких-то мелких, ничего не значащих событиях, произошедших за последнее время, о своих иррациональных мыслях, навеянных атмосферой стардома… И никогда о самом главном. Мы не слушали друг друга, не понимая причин, зачем видимся. Друзья? Но, по существу, бывшие… Визиты из чувства вежливости? Глупость, конечно. Чувство надежды, что Анжела поймёт меня – вот, что заставляло в действительности приходить к ней. Анжела тоже приходила ко мне, но по другому поводу – поиграть в компьютер.
Всё чаще и чаще мне приходилось видеть её пьяной в кампании одного-двух немолодых людей, точный возраст которых было трудно определить. Признаться честно, меня это радовало: я надеялся застать её одну (полоумные бабушки - не в счёт) – пьяную и доступную – признаться ей о наболевшем и выпросить у неё хотя бы поцелуй. Но каждый новый мой визит был сплошным разочарованием: либо трезва и недоступна, либо пьяна и в кампании, либо пьяна и недоступна – в отключке.
Примерно так произошла одна из встреч с Анжелой в период её затяжных запоев.
Анжела полулежала в кровати и слегка балансировала, будто находилась в лодке, дрейфующей на волнах. Рядом с кружками в руках держали службу «моряки недальнего плавания». Вместо кричащих чаек в вышине, над потолком, бодренько напевало радио «Шансон».
- Прив-е-е-т, Ромашка! – встретила она меня у порога своим любвеобильным голосом, в котором исчезли привычные нотки рассудительности, серьёзности, градации «приятель-друг-любовник».
Анжела по-детски протянула ко мне руки. Я немного стеснённо подошёл к ней, едва сдерживая трепетавшую внутри страсть. Истомлённая, розовощёкая, нежная сучка в красном халатике на голое тело – Анжела обняла меня и поцеловала в щёку, провела по ней рукой. Она, как всегда, была без лифчика.
- Да ты присаживайся! – барским жестом показала на свою кровать.
Из-под простыней виднелась водонепроницаемая клеёнка. Под кроватью – утка.
Я присел.
- Водку будешь? – Анжела продолжала проявлять ко мне гостеприимство хозяйки.
- Нет, спасибо, - вежливо ответил я, как интеллигентный кролик из известного мультика.
- Ой, забыла, - спохватилась она. – Вот! Принципиальный человек! Мне б твою силу воли!
Далее шли её хвалебные речи в мою честь, что меня несколько напрягало.
Собутыльники предлагали по сему случаю чокнуться.
Пропустив грамм по 50, они закусывали какой-то едой. Я, улучив момент тишины, сказал, что хотел, собственно, её увидеть (что было правдой), здоровьем поинтересоваться.
- Здоровье у меня в норме, - заверяла Анжела. – Пока есть!
Отмерив паузу в пять секунд, я высказался:
- Ну, ладно… Я пошёл – дела.
- А… Ну, да. У тебя ж институт: контрольные, лабо-ла-торные, - она искренне рассмеялась и уже серьёзно добавила, – курсовые!
Я, улыбнувшись, кивнул и ретировался.
- Удачи! – на прощание выкрикнула Анжела.
Собственно, оставаться не было никакого смысла. Главная причина – собутыльники. А когда ушли или уползли бы эти пьяные создания по своим норам, Анжела превратилась бы в дрова, как карета в тыкву. И говори, сколько хочешь, тогда: «Алё, Анжела!» - в ответ лишь «помехи».
Я продолжал приходить к ней, но всё также безрезультатно. Мне кажется, что моя программа «минимум» была бы выполнена, если бы не одно «но».
Был 2004 год и в начале лета поступил в дом престарелых Калмык, однако. Звали его официально Сергеем, что случалось редко. Коренастый пацан низкого роста, широколобый, с исконно русским простецким лицом, с носом-картошкой посередине и пухлой нижней губой, как у негра. Он учился в той же школе-интернате, где и я с Анжелой. Калмык – рубаха-парень – добродушный, всегда весёлый, остроумный, азартный отличался своим энтузиазмом и максимализмом. Все эти положительные незаурядные качества Сергей проявлял не только в обучении, в школьных мероприятиях, олимпиадах, кружках и спортивных эстафетах, но и во внеурочных таинствах по распитию спиртных напитков. На Новый год, когда Калмык учился в третьем классе вместе с Анжелой, он, будучи очень нетрезвым, гоняясь на коляске по всему двору за дежурившей на улице воспитательницей Татьяной Константиновной (Каштанкой), первым и последним бросил в неё кирпич и сказал громко порочное слово в адрес живой «мишени». На всеобщее счастье бросок оказался неудачным – кирпич не достиг намеченной цели. Однако после такого инцидента Калмыка исключили из школы.
С той поры прошло года четыре, или около того, точно не помню.
Я приехал из дому с осенних каникул, когда учился уже в седьмом классе, и снова увидел Калмыка. Теперь он был моим одноклассником. Как его снова зачислили, понятия не имею.
Первый месяц Серёга вникал в науки, слушался учителей и воспитателей. В кампании отказывался даже от пива. По иронии судьбы, нашей классной воспитательницей была та самая Татьяна Константиновна, Каштанка. Но и с ней он довольно быстро наладил отношения, и был назначен воспитательницей старостой класса. Учился Серёга на «4» и занимал второе место по успеваемости после меня. Но идиллия продолжалась недолго. Толпа старшеклассников, обычно собиравшаяся в беседке, увлеклась в ту пору токсикоманией – нюхали бензин, клей. Калмык попал под влияние Васи, и они часами просиживали в уличном туалете или каких-то иных трудно доступных местах: закоулках, чердаках, подвалах, – дыша токсическими парами. Из всей кампании только Вася и Калмык продолжили заниматься токсикоманией, остальные соскочили. Естественно, педколлектив заметил странности в поведении юношей. Вскоре обо всём узнали. Васю и Калмыка вызывали к директору, выставляли на линейке и отчитывали, а лично Серёге пригрозили отчислением. Но им было всё до лампочки – они жили уже в другом мире. Однако в начале весны Васю во время нюхания клея посетил bad trip – галлюцинация, воплощающая в себе все негативные, усиленные десятикратно, образы и чувства, которые может испытать человек. Это всё равно, что пережить собственную смерть в тяжких муках. И Вася остановился. Калмык продолжал, в любое свободное время прятался и нюхал. Гусь, чемпион России по скоростной езде на колясках, увлекающийся боксом, вознамерился спасти парня от повторного исключения из школы или, того хуже, от переселения на века вечные в дурку. Он решил отбить вредную привычку у Серёги – хорошенько отметелил его. Через некоторое время у Калмыка что-то перемкнуло в мозгу, и он сбежал со школы на коляске. Ехал он целенаправленно домой на своих четырёх колёсах в Красный Сулин всю ночь. Калмыка, естественно, отчислили во второй и последний раз, но детдомовскую коляску надо было вернуть. Мать Сергея поехала отвозить государственное имущество. По дороге в школу её сбила машина на смерть.
И вот уже в третий раз я, словно дежавю, увидел Калмыка летом 2004 года, когда его приняли в стардом, не зная, что у Серёги новое хобби – цирроз печени наживать. Сергей с токсикоманией завязал, а с алкоголизмом развязал. Клин клином вышибает. Напившись до свинства, он, облеванный, выкатывался в коридор и, ненормативно выражаясь, пафосно орал, точно на демонстрации, об ущемлении социальных прав и свобод инвалидов со стороны администрации дома престарелых. Нянечки насильно завозили Калмыка в палату. Отмерив время двумя опрокинутыми стопками, Серёга ползком высовывался в коридор и, пуская слюни, изредка давая петуха от перенапряжения голосовых связок, продолжал свой монолог. Калмыка заносили обратно, бросали на кровать, и тот отключался. Так продолжалось с полмесяца. Сыпались докладные. Однако Калмык смог перестроиться: продолжал выпивать, но в меру – манифестов больше не устраивал. И дело вовсе не в том, что он стал на путь истинный. Нет. Серёга влюбился в Анжелу. И я отошёл в сторону – куда мне до такого массовика-затейника! Но вот что было странно. Анжела воспринимала Калмыка, как брата, хотя он ползал перед ней чуть ли не на коленях. Не знаю, что хуже, когда любимая девушка говорит тебе: «Ты мне друг» или когда – «Ты мне брат»? Однажды, он подарил ей букет цветов. Анжела обматерила в ответ Сергея, и съездила пару раз букетом по обалдевшей роже влюблённого. Тем временем, Анжела, после тостов, закусив, не упускала случая с кем-нибудь перепихнуться.
Как-то прогуливаясь с Калмыком вокруг интерната, я спросил его:
- Ну, как там у тебя с Анжелкой? Всё ещё не дала?
- Да даже если б дала, я б отказался.
- Во, как! – нарочито восхитился я героизму и стойкости Серёги.
Он заметил мою иронию:
- Ты что думаешь, что я свой хуй на помойке нашёл?!
- Да, ладно. Предложила б - не отказался бы, - подначивал я.
- Да иди ты к Аллаху! – вспылил Калмык и, помедлив, добавил:
- Я сам лично видел, как её ебал какой-то боров за стеной морга! Думаешь, мне приятно было на это смотреть?!
- Какой ещё боров?
- В душе не знаю, первый раз вижу – наверно с улицы подцепила. А, ну её к Аллаху!
- Однако, - вполголоса удивился я похотливости Анжелы.
Предпочитала она в основном здоровых: разнорабочих, строителей – в стардоме не прекращался ремонт. В одного из них, кровельщика, она и влюбилась. Звали его Олегом. Анжела заметно переменилась: стала спокойнее и целомудреннее – теперь она трахалась только с ним.
Их любовь продлилась не долго – всего пару месяцев. Олег, будучи подвыпившим, сорвался с крыши на смерть. Анжела затосковала, топила своё горе в водке, говорила мало – в основном только о нём. Горечь потери любимого человека постепенно притупилась, и всё возвратилось на круги своя. Калмык, утешая Анжелу, неспешно старался завоевать её любовь. Они по-прежнему вместе выпивали, шутили, клеймили администрацию за то, что штрафуют за буйное поведение и ограничивают в свободе передвижения.
- Они у меня даже коляску отобрали! - возмущалась Анжела. – Чтоб я, значит, за водкой не ездила. Ага! Щас! У меня костыли есть – встала и пошла. Отобрать уже не могут, потому что костыли мои личные, – хвасталась она своей собственной сообразительностью.
Да, Анжела – девушка целеустремлённая настойчивая решительная. Если решила жрать водку до отупения – никакие препятствия её не остановят. Не беда, что отобрали коляску – на костылях пойдёт покупать палёнку. Но, по всей видимости, изначальной её целью было уничтожить себя как личность. Превратиться в животное. Не понимать этот мир, если, со слов Анжелы, мир не понимает её.
Месть за свою инвалидность? Несбыточные надежды и желания? Или заурядный неизлечимый женский алкоголизм? Что заставило Анжелу опуститься на дно существования? Риторический вопрос...
Был вечер, часов восемь. Я сидел, как всегда за компьютером, читая какую-то книгу. Со стороны комнаты, где проживал Калмык, послышались глухие удары, лязг, шум, приглушённый крик.
«Нажрались, - полувопросительно подумал я. – Бывает».
На следующее утро, ближе к обеду ко мне забежал приятель Женя, сосед по крылу:
- Пойди посмотри на Калмыка! Ему теперь только сниматься в фильмах ужасов без грима.
- Чё, подрался с кем? – лениво спросил я.
- Его Анжела отъебашила так, что там не лицо, а каша! – с ненормальным возбуждением пояснил он. – Пошли!
- А почему именно она? – допытывался я.
- Он сам так сказал.
- Да ну на хрен – Анжела? – брали меня сомнения, когда я выходил в коридор. – Калмык, что, совсем беспомощный, как младенец что ли?..
- Зайдёшь – увидишь! – заверил Женя.
Я вошёл в соседнюю комнату, где жил Калмык, и мне вначале показалось, что субъекта, заслуживающего столь пристального внимания нет. Кровать располагалась у окна и в ту минуту была накрыта одеялом. Я хотел уже сказать неугомонному Жене, что сегодня не 1 апреля, но… Из-под одеяла медленно, точно чего-то боясь, стало вылезать нечто непонятное безобразное синюшно-пепельного цвета, раздутое, напоминающее по форме нечто среднее между тыквой и воздушным шаром. Это была голова Калмыка. Впервые в жизни мне пришлось испытать чувство оцепеняющего страха. На Сергее были одеты чёрные очки, но скрыть сотворённое Анжелой уродство могла только сплошная маска. Это было не лицо, а раковая опухоль. Я попросил Калмыка снять на минутку очки – мне хотелось увидеть всё проявление жестокости, на которую оказалась способна та, что однажды так восхитительно целовала меня в губы. Калмык что-то прошлёпал губами, напоминавшими кроваво-синие разбухшие ошмётки, из чего мы с Женькой еле разобрали:
- Ничего ребята – на мне всё заживает, как на собаке! – за наигранной бодростью, которую пытался выразить Калмык движениями рук и головы, скрывалась, не физическая, а моральная боль.
- Это действительно сделала Анжела?! – напрямую спросил я Сергея.
Он устало кивнул головой.
Я не мог на это долго смотреть.
- Поправляйся, Калмык! – произнёс я окаменевшим голосом, и ушёл к себе.
К нему приходила психолог. Предлагала написать докладную на Анжелу – он наотрез отказался.
Сидя у себя в комнате, мне ничего не лезло в голову. Я снова и снова вспоминал вчерашний шум, стук, невнятные крики в смежной комнате, где обычно собиралась кампания во главе с Анжелой. И сопоставлял результат. Калмык не был из числа трусливых, забитых парней, мамкиных сыночков, дистрофических ботаников. Серёга, хоть и будет слабее своего врага, но драться не прекратит, пока не сдохнет… Но почему он не смог дать сдачи?.. В крайнем случае, удержать Анжелу?
Я вспомнил, как Калмык без тени дурачества, рассказывал:
- Было время к 12 ночи. Возвращался домой. Слышу крики о помощи: недалеко в подворотне девку пытаются изнасиловать. А я не могу проехать мимо – ну в крови у меня это что ли!? Заезжаю в подворотню – там два бугая почти уже ебать её начали. Понятно, что отгребу по полной, но… - Калмык пожал плечами. – И встрял. Я им, мол, по тормозам, ребята! Отпустите девушку! У той чуть ли не судороги… Они – никакой реакции на меня, мол, отвяжись. Я достаю «бабочку» и пру на них, тогда только эти амбалы обратили внимание на меня. Стащили с коляски и отпинали от души. В общем, перелом рёбер, лицевой кости, почки отбили. Правда, девка успела смыться.
«А здесь ситуация поменялась полюсами, – продолжал рассуждать я. – “Женщину никогда не ударю” – вспомнилась его фраза. Пусть она калечит ему физиономию», саркастичный пришёл мне на ум вывод.
В чём причина такой агрессии – у меня была одна гипотеза. «Систематическая алкогольная интоксикация, траур по возлюбленному, «белочка» - не первопричина. Скорее всего, конфликт на уровне либидо, - размышлял я. – Возможно, он попытался ей овладеть насильно».
Спустя две недели Калмык с абсолютно нормальным лицом сидел со мной у компьютера – играл.
Я не удержался и спросил его, пока он делал ход:
- Калмык, скажи честно, почему Анжела тебя отпиздела?
Он вздохнул, давая понять, что ему надоело отвечать на этот вопрос:
- Ну я же говорил… Повздорили мы с ней немного, пьяные ещё. Я её назвал сукой…
- А сдачи не мог дать? Пощёчину хотя бы?
- Я же не бью женщин, ни при каких условиях. Это принцип, понимаешь!
- Ясно, - сказал, лишь бы закрыть тему, а про себя подумал:
«Сто пудов, домогался ты её. А когда дело зашло далеко, тут и всплыл запрет – «инцест». «Брата» она в тебе признала не на шутку. На святое посягнул».
Что касается меня, то Анжелу с тех пор я стал всерьёз побаиваться. Мы с ней беседовали после. Анжела, заметив мою настороженность, спросила:
- Ты теперь считаешь меня маньячкой?
- Немного – да, - смягчив ответ улыбкой, сказал я.
- Ты понимаешь, - как бы, между прочим, заметила Анжела. – Калмык сам виноват.
- Что же он сделал, чтобы так его изувечить?
- Пусть это будет моей маленькой тайной, - с натянутой ухмылкой произнесла Анжела.
С тех пор мы не общались и не виделись. Во всяком случае, я тщательно избегал встреч с ней.
Калмык довольно часто приходил ко мне поиграть на компьютере. Между игрой делился новостями стардома.
- Анжела вчера хотела спрыгнуть со второго этажа.
- А зачем?
- Ну, шиза у неё. Чуть что не так – прыгать. В этот раз еле успели… За ноги… С мужиком еле удержали.
- А где бухали?
- На переходе, как обычно. Там, как назло, все окна нараспашку – жара.
В один из летних дней мне сообщили, что Анжела ночью спрыгнула с 3 этажа, где она проживала. Её, недвижимо лежащую на траве, нашёл примерно в 4 утра сторож, делавший обход. Вызвали «скорую»: у Анжелы были сломаны шейка бедра и нога. Сама она, получив сотрясение мозга, осталась живой.
Анжелу пару месяцев лечили в больнице. Всё это время к ней приезжал Калмык: привозил фрукты, еду, одежду… Деньги он просил у знакомых и друзей Анжелы: кто отмахивался, кто занимал, иные дарили… Переломанную ногу хотели ей ампутировать, но из-за низкого уровня гемоглобина побоялись.
Анжелу из больницы привезли в дождливый осенний день. Я пришёл навестить её. Второй корпус, третий этаж, отделение милосердия, комната 92. Было начало первого. Воняло мочой и медикаментами. Дверь распахнута. Не входя в комнату, из коридора я крикнул:
- Можно войти!
- А это ты, Ром? Заходи, конечно, - ответила Анжела негромким обесцвеченным голосом.
В комнате располагалось три койки, расставленные вдоль стен. В перспективе – единственное окно. Около него – стол-тумбочка.
Анжела лежала слева от окна. Над её кроватью, сидя на корточках, как верный пёс, пребывал Калмык. Он приветственно махнул мне рукой, и повернулся к Анжеле, продолжая рассказывать что-то весёлое. Серёга всегда был балагуром.
Я вспомнил наш с ним спор, ещё в первый год, когда он поступил в дом престарелых. Мы с Калмыком играли в компьютер. Серёга настойчиво и беспричинно дурачился, пытаясь рассмешить. У меня было плохое настроение в тот день, и я завёлся:
- Ну, что ты всё хуйню плетёшь?! Ты что серьёзным быть не можешь!? Че-му здесь ра-до-ва-ться?! – произнёс я по слогам, обводя комнату непроизвольно дёргающейся рукой. – Ведь ты же не смешишь, а тупишь по большому счёту!
- Пусть туплю, - серьёзно сказал Калмык. – Но если хоть одна моя шутка будет удачной и человек засмеётся, мне будет приятно. Уже один день будет прожит мной не зря. Если хочешь, это мой смысл жизни.
Вот и в ту минуту он живо рассказывал Анжеле что-то смешное. Она из вежливости устало улыбалась в ответ.
Я присел на край её кровати.
Анжела сильно похудела: опали щёки, руки стали тонкими, как ветки засыхающего дерева. Когда Анжела, нагнувшись, что-то доставала в тумбочке, я заметил, что под халатом, который был ей на два размера больше, отчётливо выпирали косточки позвоночника. Их можно было с лёгкостью пересчитать. Обычно так выглядят люди, страдающие анорексией*. Заключённые концлагерей выглядели так же.
- Спасибо, что давал деньги, - поблагодарила меня Анжела.
- Да, ничего, - отмахнулся я, смутившись от пристального и спокойного взгляда её карих глаз, похожих на две пустыни. Всё остальное на лице Анжелы казалось серым пеплом, даже губы.
- А нам сейчас картошку принесут, - нарушил молчание Калмык своим шутливым голосом. – Мы её будем варить, а потом есть.
- Я думал наоборот. А что так скудно?! – поинтересовался я.
Анжела почти шёпотом пояснила:
- С моим желудком гурманом не станешь – тошнит, рвать тянет.
Анжела закурила: отсутствующий взгляд, молчание, астенические движения – вот и всё, что осталось от прежней Анжелы.
Я посмотрел по сторонам – возле стенки стояли костыли.
- Они мне больше не понадобятся, - сказала Анжела, поймав мой взгляд. – Отходилась.
В этот момент мужик на костылях вошёл в комнату с пакетом.
Калмык прокомментировал:
- А вот и наша картошечка пришла!
- Тебя только за смертью и посылай, - сказала Анжела «поставщику».
- Так ведь, пока туда-сюда… - объяснил мужик, оправдываясь.
Я почувствовал, что становится тесно. Ясно было, что в непрозрачном пакете бонусом шла чекушка. Пьяный трезвому – не товарищ. И «полёт» Анжелы, вернее его последствия, связывали мне язык. Утешать – глупо, вообще, говорить было глупо. И я откланялся:
- Ладно. Вы тут кушайте. Поправляйся, - обратился к Анжеле. - Приятного вам аппетита.
- А ты что, с нами не будешь? - спросила она.
- Я ж – гурман! – отшутился я.
- У-у-у! Понятно. Ну, тогда давай. Приходи ещё.
- Выздоравливай, - напоследок, как можно бодрей, сказал я, хотя сам не верил в то, что говорил, и это чувствовали всё, кто был в палате.
Я, не торопясь, шёл обратно к себе в комнату, полусознательно спускаясь по ступенькам на второй этаж, и обдумывал увиденное. Кто теперь для меня Анжела? Бесполое существо с глазами обречённого ракового больного. Что я испытывал к ней теперь? Бесполезное и циничное сожаление, что Анжела больше не возбуждает во мне сексуальные чувства. Удивление её пессимизмом и смирением, так несвойственные ей до той поры. Я не осуждал Анжелу за её поступок – извращённый способ обратить на себя внимание. Это ведь не самоубийство в нетрезвом состоянии, близком к белой горячке. Это – эпатаж, проявление женской истерии. Если – суицид, то наверняка, с надёжностью в 100%. Жаль, конечно, что она себя испортила… Жалко, что больше не возбуждает. Теперь Анжела для меня – старый знакомый, которого из вежливости надо будет навещать. Хорошо, что у неё есть Калмык, преданный, как собака.
Серёга был для Анжелы истинным другом. Он ездил на ближайший рынок побираться, чтобы к ужину купить ей что-нибудь поесть. Анжела поправлялась: медленно, но уверено. Примерно через полгода она пересела на коляску. Целеустремлённости Анжелы уничтожить в себе всё человеческое, можно было только позавидовать. Она просила спивающихся стариков возить её по злачным местам, притонам. О поездках Анжелы говорили много: осуждающе, брезгливо и опасливо. Калмык всё так же продолжал побираться не корысти ради… Продолжал заботиться о Анжеле, не смотря ни на что. Но в один из дней Серёга вдруг исчез. Сбежал он или заставили побираться на дядю в другом городе – никто толком ничего не знает. Анжела продолжала неистово выпивать, навёрстывая упущенное. В конце концов, администрация отобрала у неё коляску и установила контроль, чтоб гости водку не приносили. Я же посещал Анжелу. На меня косились, но пускали, зная, что трезвенник, проверенный годами. Приходил я к ней: иногда с шоколадкой, иногда с травкой, проявляя, как мог, заботу и утешая её. Анжела похорошела: щёки округлились, подрумянились, тело приятно пополнело. Говорила она в основном о Серёге, с жалостью и обидой. Собственно, я Калмыка прекрасно понимал. Рано или поздно, так должно было случиться. Он любил Анжелу, ждал, надеялся, а она беспорядочно отдавалась, особо не скрывая от Калмыка своих похождений. Серёга просто расставил все точки над «и». Он не мог так больше жить… Глупо думать, что его похитили в рабство. Калмык не из простых: он бы вернулся в стардом любой ценой, если бы захотел. Он до сих пор в розыске. Серёга понял, что надеяться бесполезно: лучше забыть, залить память водкой, отупеть от паров бензина или нарваться на кого-нибудь, чтобы убили, лишь бы стереть из своего прошлого Анжелу. Мне от Анжелы был нужен всего лишь нежный откровенный секс, а ему – слишком много – взаимная любовь.
Я видел, как тяжело Анжеле вести монашеское существование. Одно удовольствие – курить. На мои визиты ей было, по большому счёту, наплевать. Я хотел Анжелу, но никак не решался ей об этом сказать. На мои намёки она не реагировала.
Спустя несколько минут после того, как я приходил, Анжела неизменно закуривала сигарету.
- У тебя, наверно, с тех пор не было секса? – спросил однажды я после серии банальных фраз и вопросов.
- Нет, - ответила она ровным голосом, в тоне которого чувствовалась бессмысленность всего происходящего.
- Тяжело? – с сочувствием задал я вопрос.
Она затянулась и кивнула.
Я задумался. Что может чувствовать человек, не отказывавший себе ни в чём, ценящий превыше всего в жизни дружбу близких людей и свою бунтарскую свободу, и вдруг оказавшийся прикованным к постели, ставший в одночасье одиноким? Наверное, только прошлое может утешить, а мысли о будущем способны довести человека до безумия. Смериться и вспоминать, или, сопоставляя прошлое с будущим, сходить с ума.
- Я, честно, не представляю, чтобы я делал на твоём месте? – мой голос был наполнен бессилием от осознания невозможности в чем-либо помочь Анжеле, и восхищением хотя бы её внешним спокойствие, терпением Анжелы.
- Ты бы не прыгал с третьего этажа, - ответила она за меня.
Я всегда завидовал её рациональному мышлению.
Прошло около двух недель после моего последнего визита. Чувствуя угрызения совести, по поводу того, что оставил Анжелу без внимания на столь долгий срок, я поспешил увидеть её возбуждающее лицо. На пути мне встретился кто-то из знакомых проживающих:
- Ты – к Анжеле?
- Да. А что?
- Похоже, она того… - он покрутил пальцем у виска.
- «Белочка» что ли накрыла? – усмехнулся я, удивившись находчивости Анжелы достать водку чуть ли не из-под земли.
- Да нет. Там что-то серьёзней, - без улыбки сказал проживающий.
- Ладно. Пойду – посмотрю, - легкомысленно отреагировав на новость, направился я по заранее предначертанному мной пути.
Снова мои ноги взбирались по ступенькам на третий этаж второго корпуса. Рвотная смесь застоявшихся запахов медикаментов, мочи и гниения набирала силу. С виду всё казалось, как обычно: слева – первая кровать, на которой извечно лежала немая бабушка. Справа от окна располагалось ложе спившейся женщины лет сорока пяти, Ольги. Ольга в тот момент, сидя на полу, пыталась взобраться на постель. Сломанная рука и болезнь, схожая с ДЦП, сводили все её усилия на «нет». Анжела читала какой-то журнал. Она подняла голову и радостно воскликнула:
- Привет, Рома! Я тут прочитала в журнале, что нам надо спасаться.
- От кого? – принял я условия её незатейливого розыгрыша, улыбаясь в ответ.
Боюсь разочаровать читателя, но передать речь Анжелы даже в общих чертах мне не удастся. Начало каждой её фразы было абсолютно логичным, но конец превращал всё прежде сказанное в бред. Глаза Анжелы были расширенны, она активно жестикулировала.
Через пару десятков предложений Анжелы, заправленных неподдельным энтузиазмом, улыбка сползла с моих губ.
- И давно это с ней? – спросил я сидящую на полу Ольгу, явно чем-то недовольную.
- Да уже пятый день подряд заладила – бред несёт.
- Может у неё «белка»?
- Какая «белка»?! Я уже забыла, когда в последний раз она бухала: полгода, год. Крыша у неё поехала, - установила «диагноз» Ольга и, разозлившись, закричала на больную:
- Да замолчи ты, Анжелка! Заебала уже!
Только после этого окрика Анжела прекратила свой агитационный монолог со словами:
- Всё. Молчу, молчу.
«И это смирение, и безропотность – откуда? Ведь Анжеле палец в рот не клади – заткнёт любого, за словом в карман не полезет», всё ещё сомневаясь, я убеждал себя, что человек действительно сошёл с ума, а не устраивает нелепый спектакль.
- Анжела? – обратился я.
- Да.
- Анжела, что с тобой? – мне хотелось войти с ней в контакт.
- А что со мной? – в недоумении сказала она.
- Ты говоришь бред.
- Ром, ты просто не понимаешь – мы все в сетях, - терпеливо начала Анжела.
- В каких ещё сетях? – стал я раздражаться.
- Из паутины, что плетут вороны на крышах…, - абсолютно спокойно ответила она и продолжила нести ахинею.
- Бесполезно, - констатировала Ольга и снова гаркнула на Анжелу.
- Ей что-нибудь дают?
- Пока нет. Придёт на днях психиатр, тогда и назначит…
Я смотрел на Анжелу, перелистывающую с нездоровым интересом потрёпанный журнал с кроссвордами, и поражался, насколько легко можно потерять самое дорогое, что есть у человека – рассудок, причём внезапно и быть может навсегда. И это хуже смерти, ибо умершие стыда неймут. Тяжело было смотреть на Анжелу – пример «сломавшегося сознания». Пугала аналогия с ЭВМ, зациклено работающей по случайно сбившейся программе. «Неужели наш разум не более надёжен и защищён от сбоев, чем какой-нибудь самый изощрённый механизм?». Казалось, что психоз Анжелы может каким-то образом передаться и мне:
- Ладно. Я пошёл, - поспешно сообщил Ольге. - Через несколько дней навещу снова – может, пройдёт.
- Надеюсь, - сказала она.
Вернувшись домой, я никак не мог прийти в себя. Конечно, мне не раз приходилось читать о душевнобольных, изучать симптомы психических расстройств, знакомиться с теориями их возникновения. (Я надеялся применить эти знания ещё в школьные годы в своем творчестве). Но все прочитанные мной клинические описания больных были для меня абстрактны, как числа в математических расчетах. А ведь в действительности за каждым таким описанием стояла невыдуманная человеческая жизнь, пущенная под откос, личность, превратившаяся в хлам из слов, мыслей и понятий. Изложенные истории болезней были мне интересны, но не более того.
В тот день я увидел, что стоит за сухо изложенными фразами научных статей.
Естественно, у Анжелы была предрасположенность: алкоголизм, неоднократные сотрясения мозга, тяжёлый стресс от смены условий после падения, возможно, детские психические травмы… Но меня пугала та внезапность, с которой её эго деформировалось. Почему? Ведь должны были быть какие-то первые признаки болезни.
Прошло несколько дней после той угнетающей встречи, и я снова пошёл к Анжеле в надежде застать её прежней: угрюмой, задумчивой и ко всему равнодушной – но с глазами, наполненными мыслями и со словами скупыми и умными. Мне хотелось верить, что психоз Анжелы – явление кратковременное, проходящее, как модная в современном обществе депрессия. «Не может быть, чтоб вот так – бах! – и нет человека. Только физиология и бред – ничего больше. Её мир – это галлюцинация, неосознанная бессмысленность. Если так будет до конца жизни, она добилась своей цели: не понимать мир, который теперь уж точно не понимает её. Если это временно, постарается поскорее покончить с собой. Невозможно жить с бомбой замедленного действия в голове – неизвестно, когда рванёт, или снова осечка…».
Я зашёл в 92-ю комнату со словами:
- Привет, Анжела, - и сел на край её кровати.
Нас разделяло расстояние примерно в метр.
- Привет, - задумчиво ответила Анжела, продолжая смотреть по телевизору программу «Час суда».
Ольга, её соседка по комнате, в тот момент где-то пила, иначе она ждала бы ужина – время подходило.
Принесли ужин.
Доброжелательная раздатчица, пока разливала чай, поинтересовалась:
- Как, Анжелочка, дела?
- Да, ничего. Инопланетяне, вот, недавно навещали, - взгляд потерянный, смотрящий куда-то вдаль, голос бесстрастный.
- Да ты что?!
- Ага, - кивнула Анжела, пребывая в прострации.
Раздатчица, искоса посмотрев на меня, быстро ретировалась.
- Что смотришь? – спросил я, чтобы как-то начать разговор, тем временем прокручивая в голове: «Может всё-таки спектакль, сумасбродный прикол?..».
- Смотрю, как людей судят, - сурово ответила Анжела и, повернувшись ко мне, стала нести бред. По мере выступления, её глаза и голос наполнялись праведным гневом. Анжела будто читала отповедь миру, стараясь убедить меня, что вокруг царит всеобщая несправедливость.
Вдруг в моём сознании пронеслось: «Мы одни».
Её болезненно страстный взгляд, непрерывное движение губ, её лицо были так близко от меня.
«Моя дьяволица! Как идёт тебе сегодня эта красная футболка!»
Похоть захлестнула меня, и я занялся с Анжелой сексом в собственноручном исполнении через трико. С юношеских лет я – сам себе проститутка. Грешен. Каюсь. Но об этой стороне моей жизни – отдельные многотомные издания.
Несмотря на мои недвусмысленные движения и ошалелые глаза Анжела продолжала толкать пламенную речь. Чтобы как-то поддержать пыл и задор жрицы, я кивал и поддакивал, чуть ли не через каждое её слово.
Я почти готов был уже отдать «салют», когда Анжела внезапно спросила меня, хмуря брови:
- Что «да»?
Вопрос Анжелы был так некстати, сбивающий с толку, с налаженного ритма…
- Ну… Это…, - потерял я дар речи. – В общем… Да… В смысле - я согласен, - с трудом, но мне удалось справиться с формулировкой ответа.
- С чем? – последовал строгий вопрос Анжелы.
- Со всем, - выдавил я, пуская слюну.
- Знаешь что, Рома!?
- А?
- Иди-ка ты…
- Куда? – оправившись от оргазма, готовый ко всему спросил я.
-…к Богу!
- Это в какую сторону?
- Ты знаешь, - таинственно, внушая уверенность, уже спокойно молвила Анжела.
Мысленно я поблагодарил Анжелу за незабываемый «ужин» и пошёл с мокрыми трусами домой. Бога искать не хотелось.
«А счастье было так близко – и тут на тебе, вопрос. Вероятно, Анжела что-то заподозрила». К внутреннему облегчению примешивался стыд. Меня утешала мысль, что демонстрацией рукоблудия психозы не лечат.
Дней пять после последнего посещения я не появлялся у Анжелы. Мне было стыдно за свой поступок, ведь я воспользовался её состоянием. В этом чувствовалась какая-то подлость.
Кто-то принёс новость, что Анжела выздоровела. Её перевили на первый этаж, боясь, что она попытается снова спрыгнуть вниз. Эта новость и радовала меня и внушала опасение. «Вдруг она вспомнит…». Я решил снова пойти к ней и расставить все точки над «и». У меня больше не было сил ждать. Неопределённость моих с Анжелой отношений угнетала меня. «Друг», «знакомый», «приятель», которыми Анжела в недавнем прошлом определяла мой статус к ней, меня абсолютно не устраивали. «И вообще, кого ей, в конце концов, надо?! “Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе”. Я не принц, но и она не принцесса». Настроив себя на конструктивный лад, я, набравшись смелости, зашагал в сторону нового пристанища Анжелы.
Первый этаж. Комната, где теперь жила моя зазноба.
Я постучал. Изнутри послышались чьи-то старческие возгласы, мол «Входи – гостем будешь!».
Я зашёл. По комнате бродили две старушки, незаметно производя какие-то манипуляции для усугубления уюта… Они гостеприимно поприветствовали меня, а я их. Старушки оказались сообразительными и, как бы между делом, вышли «покурить». Около окна сидела Анжела.
- Здравствуй, Анжела! – я посмотрел ей в глаза – они были разумны.
- Привет, - ответила спокойно и даже равнодушно.
Было трудно начать разговор: примешивалось ощущение, что её здравомыслие – нечто очень хрупкое.
- Мне сказали, что ты поправилась…
- Да, буквально вчера, - сказала Анжела.
«Если бы – нет, ты бы не остановилась на этой фразе», - облегчённо подумал я и продолжил:
- Рад за тебя. Я даже боюсь себе представить, как это страшно – сойти с ума, - я осёкся. – Извини.
- Да ничего, - махнула рукой Анжела и потянулась за сигаретой. – Страшно, Ром. Очень страшно.
- Ты, наверно, ничего не помнишь? Ну…в том состоянии.
- Ничего, - спокойно сказала Анжела. – Знаешь, это как сон без сновидений. Заснул-проснулся – и ничего не помнишь.
- Как тебе тут с бабушками?
- Нормально. Вроде спокойные.
Анжела, докурив сигарету, затушила её в банке из-под кофе.
«Я ведь не за этим, собственно, пришёл. Надо как-то начать», думал я.
Молчание.
Анжела беззвучно щёлкала пальцами правой руки. Потом потянулась в сумочку за сигаретой – закурила. У меня, как бывало обычно, в трико пульсировало «сердце», но вместе с тем одна мысль не давала мне покоя:
«Неужели я никогда не признаюсь в своих чувствах к ней?! Ребячество какое-то. Да и для неё прошло время хватать звёзды… Праздника больше не будет».
- Знаешь, Анжел, - нарушил я тишину уверенным голосом. – А я ведь тебя любил! Ещё в школе… В седьмом классе…
Она удивлённо посмотрела на меня, будто открыла во мне что-то новое, интересное.
- Нет, - продолжал я. – Скорее эта была влюблённость, которая могла бы перерасти в любовь, если б ты ответила мне взаимностью… Как тлеющий костёр мог бы вспыхнуть при малейшем дуновении ветра.
Я был настроен поэтически.
- Ты меня немного обескуражил… - Анжела затушила бычок и потянулась за новой сигаретой. – Такие вещи говоришь… Я ничего такого не замечала…
Анжела взглянула на меня. В её взгляде я не нашёл никакой фальши или кокетства.
- Но как же?! Конечно, я старался скрыть свои чувства, боясь насмешки. Но, по-моему, об этом можно было догадаться.
- Наверно, ты слишком хорошо скрывал свои чувства. Я воспринимала тебя, как друга.
- И только?!
- Да, - ответ Анжелы прозвучал для меня как приговор к пожизненному заключению в одиночной камере. – Мы слишком разные. Но, если хочешь, поручись за меня у директрисы, что я не буду пить и, наверняка, нас поселят вместе. Только секса между нами не будет…
- Почему? – недоумённо спросил я.
- У меня там – никак, - она показала взглядом на низ живота и сложила руки крест-накрест. – Разве что – минет тебя устроит.
Рациональный тон Анжелы несколько охладил мой настрой. Впервые в жизни я явственно ощутил боязнь что-то менять:
«Жить ради минета с той, которая к тебе безразлична? Ведь не так я хотел. Совсем не так. Она же меня вскоре возненавидит».
- Нам нужно будет расписаться, - я надеялся, что напоминание о штампе в паспорте изменит решение Анжелы.
- Распишемся – пустая формальность, - по-простецки сказала Анжела.
«”Формальность”, - повторил я. – Грёбанный компромисс, идиотский спектакль!».
- Мне надо подумать.
- Хорошо. Подумай. Времени много.
Несмотря на то, что настроение у меня несколько упало, я всё ещё хотел Анжелу.
Бабушки до сих пор «курили».
Подойдя к её кровати вплотную, я почти шёпотом произнёс:
- Анжел, помоги мне.
- В чём?
Я взглядом показал на вздыбившиеся трико.
- Чего тебе? - спросила Анжела. В её вопросе было желание, чтобы от неё поскорее отвязались.
«Неужели только водка делает тебя страстной и желанной?».
Как всегда я был непритязателен в этом деле:
- Ну, подрочи, хотя бы.
- Как? С минуты на минуту зайдут.
- Залезь в трусы.
Было ужасно неудобно и мне и ей. Ещё этот страх, что внезапно войдут. Какой тут может быть кайф.
- Тебе хоть приятно? – спросила Анжела, обрабатывая мои гениталии.
-Да, - соврал я. На самом деле почти всё способствовало тому, чтобы превратить сексуальную утеху в мазохистский экспромт. Такой позы нет даже в Камасутре. Изнанка трико натирала мозоль… И вообще, место и время крайне неудачно были подобранны для широкомасштабных действий.
- Хватит, Анжел.
Она вытащила руки и вытерла их о пододеяльник.
Я запрокинул голову к потолку и с отчаянием простонал:
- Господи! Ну, почему так?!
И обратился к Анжеле:
- Анжел, что тебе сделать, - я искренне хотел, чтобы хоть она испытала наслаждение. – Может, ланет*?
- Нет, не надо ничего, Ром. Ты и так для меня сделал очень много.
Я постоял ещё немного, сдерживая ком в горле.
- Ладно, Анжел. Извини за всё. Пока.
- Пока, - на глазах у Анжелы блестели слёзы.
Я уже повернулся в сторону выхода, когда она, чуть ли не плача, сказала:
- Рома, как же я перед тобой виновата! – и уткнулась лицом в одеяло.
«По-моему, всё наоборот», подумал я и ушёл.
На следующий день мне вновь захотелось увидеть Анжелу, теперь уже не в качестве объекта вожделения, а как близкого человека, в кампании с которым одиночество и тоска рассеивались.
- Привет, Анжел!
- Привет. Ну, всё Ром, можешь не париться. Уезжаю я в Красный Сулин. Директриса предложила – я согласилась.
В Красном Сулине есть интернат для престарелых и инвалидов. По правде же, там существуют только алкоголики. Администрация не запрещает им бухать до потери сознания в любое время дня и ночи. Приезжающие туда жить, быстро превращаются в животных, деградируют. Сильно выпивающих субъектов часто посещают инсульты. Их болезни – параличи различных мастей. Но субъекты продолжают пить суррогат и вскоре умирают. Таков непродолжительный цикл проживающих в Красно-Сулинском интернате.
- Ты считаешь – тебе там будет лучше? – спросил я Анжелу.
- Да, я так считаю.
По её тону было ясно, что переубеждение бесполезно.
- Может, ты и права, - произнёс я.
- Ну, ты сам подумай, что мне здесь делать. Всю жизнь видеть бабушек и слушать их бред? И никуда мне больше не деться: моя Родина – кровать. Коляску отобрали. На костылях ходить я не могу. Всё!
Я молчал. Она закурила.
- А у нас с тобой всё равно ничего бы не вышло. Мы слишком разные и нас уже не переделать. Эта была бы не жизнь, а обоюдное мучение.
Вскоре мы расстались, как старые знакомые, и больше я Анжелу не видел: она уехала на следующий день утром.
Анжела была тысячу раз права. Насильно мил не будешь. И какую Анжелу я любил? Ту, что была в школе? А может быть, в стардоме до падения с третьего этажа? Или ту, что сидела в данный момент передо мной? И ко всем этим разным Анжелам нужно ещё прибавить эпитет «пьяная». Сколько вариаций получается! И самый главный вопрос: любила ли меня Анжела? Ответ очевиден. Я лишь выдавал желаемое за действительное. А в последние годы – просто надеялся, ждал, что в один прекрасный день Анжелу переклинит, и она влюбится в меня без памяти. Бред. Наверно, от безнадёжности встретить женщину, которая полюбит меня, я неосознанно пошёл на компромисс, спутав любовь с похотью, и выбрал в качестве объекта вожделения Анжелу. Это было моим долгим опьяняющим заблуждением. Хотя в моём положении напрашивается вопрос: «А другого глобуса у вас нет?».


Теги:





-1


Комментарии

#0 23:39  19-09-2009Докторъ Ливсин    
сцуко..

хуярит как из пулимета..

а всё это уже на прозе ру..

и чё??

я не понял..

впрочем, если он не врет, а я об том гаврил, ььь, то я в ахуее..

#1 00:02  20-09-2009Глокая Куздра    
Хочу почитать, но много. Ниасилела пока. А так - жизненно.
#2 22:05  22-09-2009Это я, Эдичка    
Бляц. Этот рассказ еще охуительнее предыдущего.

Ошибок меньше, правды еще больше, груз безысходности тяжелее.

Лирический герой - типичный пример человека, физическое уродство которого делает из него урода морального.

Повторюсь - если все это выдуманно, то автор гениален. Хотя, судя по всему, это правда.

Буду читать что там дальше. Молодец, автор.

#3 22:07  22-09-2009Это я, Эдичка    
Ябля, почему высер? Скажи честно - ты целиком прочитал? Это ведь очень хороший рассказ. Очень.
#4 14:38  20-10-2011Лыжы    
Бля, я прочел до конца. Неплохо. В конце, правда, плохо начал соображать — то ли сумбурно написано, то ли я долбоеб.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
00:36  18-01-2018
: [0] [Графомания]
Валентину весело у Машки
Каждый вечер трескать пироги.
Молоко налито в белой чашке
И попробуй котик убеги.

Сам то он наверное не белый
И пушистый как сибирский кот,
Но рукой всё гладит загорелой
Лишь его стряпуха целый год.

Спросит,-Ты наверное устала,
Прежде чем ласкаться до утра....
Качает лодочка озябшими бортами,
Ведут нас морем, словно лошадь под уздцы.
Смеются чайки беззастенчиво над нами,
Да на погонах вертят дырки погранцы.

Их старший, с кортиком, как пёс цепной неистов,
Такому крикнуть бы: Послушай, капитан!...
09:06  15-01-2018
: [13] [Графомания]
В старом буфете за пачками с чаем,
В древнем кувшине, покрытым золой,
Ты обнаружишь, явно случайно,
Спрятанный кем-то один золотой.

В руки возьмёшь и на нём прочитаешь:
"Тот золотой ты отдай бедняку".
Надпись прочтёшь и потом зарыдаешь:
"Нет, ни за что я отдать не смогу!...
00:35  15-01-2018
: [53] [Графомания]
Сегодня Миронов испытывает уверенность в собственных силах. Потому что умеет договариваться с руководством, выбивать деньги из спонсоров и даже переваривать критику коллег по цеху научился.
Он подходит к окну, как обычно, чтобы проследить за Аллой....
10:01  10-01-2018
: [12] [Графомания]
Ищет выход маргинал из системы-матрицы
Надоело быть просто бройлерной курицей
Ампулы в кармане – наивный анальгин
От похмельных болей против ранних седин
А с книжной обложки по-доброму щурится он
АЛЕКСАНДР ШУЛЬГИН!


Ищет секса домосед, не выходя на улицу
Он на сайтах мачо-мэн, а по жизни – сутулится
Гомофоб он-лайна до икоты и слез
Любому гею на словах готов сломать нос....