Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - А ВМЕСТО ЦВЕТОВ - ДРОВА (из книги `Жил-был я...`)

А ВМЕСТО ЦВЕТОВ - ДРОВА (из книги `Жил-был я...`)

Автор: Роман Шиян
   [ принято к публикации 02:02  20-09-2009 | я бля | Просмотров: 375]
Помню, был день учителя. Все праздничные мероприятия уже прошли: песни спеты, цветы раздарены. Вечером планировалась дискотека. Но до кульминации праздника оставалось часа три свободного времени: играй, дыши воздухом, читай книжки, смотри телевизор. Но как-то не по-взрослому заниматься такими вещами, когда тебе почти 18. В частности, я собирался накуриться для поднятия духа и преображения реальности. Всё было запланировано заранее. Мой однокашник посулил привести отборной дички (примерно, стакан), и Вася обещался принести с речки пару шариков гашиша. Вася знал в этом толк. Были и любители старины – они собирались распить пару бутылок палёной водки, заранее припрятанных под полом нашей беседки.
Я вышел из корпуса. У трапа стояла воспитательница, Та самая, в которую я был влюблён. В карнавальных красках бабьего лета и убаюкивающих лучах солнца Она была неотразима. В довершение картины совершенства и красоты зазвучал Её шутливый голос:
- Что – пошёл курить?
- Нет. Я не курю, - сказал в ответ без зазрения совести, ведь это было почти правдой. Быстрым взглядом скользнул по Её фигуре и подумал:
«Боже! Как же я Тебя люблю! И какая же Ты недосягаемая!» – и пошёл на задний двор полный любви, отчаяния и желания нажраться. Точнее укуриться в дрова, поскольку водку я не пил принципиально, считая употребление спиртного уделом недалёких людей. Намерение отметить праздник приняло агрессивный характер.
В это время подоспела трава с однокашником на велосипеде. Или наоборот? Как правильно? Обещание он своё выполнил: отдал мне пол-целлофанового кулька сушёной конопли-дички и умчал в город. Я стал проявлять задатки организаторских способностей: сагитировал двоих любителей нетрадиционных форм отдыха. Мы ушли вглубь сада, где нас практически не было видно. Правда, эти друзья слабо понимали глубокий смысл травокурения, однако других вариантов не было. Живописность и умиротворённость данного места потрясала. Воспитатели в эти непроходимые кущи редко заглядывали. А если уж и заглядывали, то ничего провокационного не находили – не успевали.
«С праздником вас, учителя!» - и мы на троих раскурили первую папиросу. Ни в одном глазу. Принялись за вторую. Что делать – дичка, она и в Африке дичка. Как раз во время пришёл Вася с «пластилином»*. Он долго и сосредоточено мельчил шарик. Потом смешал содержимое с табаком и начинил папиросу.
Подбежал лилипут Витя – только что с тихого часа – ученик седьмого класса и любитель халявы. Мы его никогда не прогоняли – с ним веселее. Зато нежелательные лица мудро покинули «священное» место. Произошёл, что называется, селективный отбор. Нас снова стало трое и мы второй раз пустили по кругу «беломорину». Над нашими головами тускло засветились нимбы. Хорошо! Но не в достаточной степени… Решили повторить. Сказано – сделано. Я заметил, что реальность преобразилась в лучшую сторону: всё было, как во сне. В эти минуты глупость и идиотизм приобретают крайне умилительные формы. Со стороны мы выглядели полными придурками.
Я, постепенно отстранившись от общего веселья, задумался. В голове роились сотни самых разнообразных мыслей, напоминающих своей неуловимостью змей. Каждая из них, казалось, таила в себе вековую мудрость предков, сущность смысла жизни или, на худой конец, устройство вечного двигателя. Я долго старался сосредоточиться, чтобы поймать хотя бы одну из них. И мне удалось – «хвост» пойманной мысли вёл к Ней.
- Слышь, Вась, давай ещё одну забьём? – как можно бодрее прогундосил я. – Что-то меня не очень вставило.
- Да, ладно – «не вставило», – продолжая смеяться, передразнил Вася. – Тебя ж у-би-ва-ет! Плю-ю-щит!
- Нет, в натуре. Что-то не прёт, - настаивал я.
- Хорошо. Давай ещё.
Лицо Васи сделалось серьёзным. Он достал из кармана катышек и стал его измельчать.
В это время Витя плёл всякую тарабарщину, приплясывал и одновременно ржал. Мне было не до смеха – я думал о Ней.
Папироса была готова к старту. Витя, выхватив струю дыма, замахал руками, и отошёл… Больше ему не позволило самочувствие.
После третьей затяжки мои ноги подкосились, и я рухнул на землю. Вася меня поднял:
- Стоишь?
- Стою, - покачнувшись, не утвердительно промямлил я.
Моё тело в тот момент можно было сравнить с мешком навоза, чудом балансирующим на двух шестах.
Я начал вспоминать, как нужно пошевелить языком, чтобы произнести жизненно важную мысль. Наконец, молвил:
- Мне надо присесть.
«Растаманы» заботливо усадили меня на близлежащий камень.
Всё вокруг было деформированным, будто смотришь на окружающий мир через лупу с громадным увеличением. Веки налились свинцом. Мысли в страхе разбежались по углам сознания. Закрыв глаза, я почувствовал себя холодцом в невесомости. Каким-то образом мне удалось подумать, что если я сейчас же не лягу, то рухнул с этого камня, как подбитый истребитель
Полный сомнения в реальности происходящего, я высказался:
- Мне надо лечь…в кровать.
То ли Вася был титанически крепок здоровьем, то ли я стал полным кретином, но его рациональный подход к ситуации меня здорово удивил:
- Ты идти сможешь?
- Кажется, да, - вспоминая, есть ли у меня ноги, ответил я.
Вася взял меня за руку и повёл в корпус.
Я лёг на кровать и через некоторое время провалился в забытье. Не было абсолютно ничего, даже меня.
Я вспомнил, что я есть, когда понял, что кто-то меня тормошит. Это оказался Вася.
- Эй, вставай! Давай – подъём!
Он поднял меня с кровати за руки:
- Держишься?
Если правильно поставить тряпичную куклу, она тоже будет сидеть. И я сидел.
- На, поешь, - Вася сунул мне в рот какие-то сухофрукты.
Жуя эти инородные тела, я промычал:
- Не-хо-чу.
- Надо, надо, - уговаривал Вася. – Желудок заработает и тебя отпустит.
Так продолжалось минут 5 или 10. Потом Вася оставил меня в покое.
Через какое-то время пришла нянечка. Строго поинтересовалась:
- Что с тобой?
- Не знаю, - ответил я с закрытыми глазами.
Каким-то образом мне удалось вспомнить, что я ел на обед, и добавил:
- Арбузами отравился.
- Понажрутся всякой дряни… - услышал я её стихающий баритон.
Снова забытье.
Я открыл глаза в тот момент, когда дежурная медсестра хлестала меня по щекам, приговаривая:
- Рома, ты меня слышишь?
- Да-а-а, - расцепив слипшиеся губы, выдавил я.
- Что с тобой? – продолжала допрос медсестра.
Этот вопрос показался мне настолько философским, что я оставил его без внимания – не время для риторики – и принялся блевать чем-то густым и зелёным (по рассказам очевидцев). Меня наклонили на бок.
- Похоже на отравление, - заметила медсестра. – Но чем?
Она терялась в догадках. Измерила давление:
- Очень низкое.
Медсестра решила повторить серию своих коронных ударов ладонью по лицу:
- Рома, ты меня слышишь? Не засыпай.
Очнувшись на мгновенье, я заметил, что меня одаривают вниманием нянечки со всех корпусов, воспитатели, дежурившие в то время, сторож. Не хватало собаки Найды для полного счастья. Я слышал обрывки чьих-то фраз:
-…Героин … завучу … «скорую».
Последняя моя рождённая в тот момент мысль: «Что же я наделал?».
Потом приехали медбратья. Говорят, я был белее мела. Интересно, Ленин в мавзолее белее?
Пару раз моё тело пыталось свалиться с носилок.
Меня везли в реанимацию. Сопровождал меня… Вася.
Казалось, что все мои внутренности представляют собой кисель, бултыхающийся в кожаном мешке. Когда «скорую» заносило на поворотах, внутренности, по инерции, устремлялись мощным потоком, то в голову, то в пятки.
Очнулся я на мчавшейся в реанимацию каталке. Справа кто-то измерял на ходу давление:
-…60.
Я почувствовал укол в руку. Плафоны на потолке с большой скоростью сменяли друг друга. Вдруг в моём сознании произошла метаморфоза, и мне показалось, что ряд ламп на потолке – это взлётная полоса. Я, подобно самолёту, набирал скорость.
Моё состояние стабилизировалось. Я почувствовал, как тело перекладывают на кушетку. Ночь. Было ощущение, будто всё происходит не со мной.
Где-то недалеко кричал маленький ребёнок. На какое-то мгновение его плач затихал, потом возобновлялся, но с совершенно другой интонацией. Чудилось, будто рядом со мной лежали тысячи попеременно кричащих младенцев. Так продолжалось до утра. Иногда в плач вклинивался разговор реаниматологов:
-…тоже, конь с яйцами. Всю ночь орал не своим голосом. То он на стадионе, то в подвале, то в лесу… Ещё б чуть-чуть, и сердце бы остановилось…
- Нет. Ты прикинь – шестеро за одну неделю… Совсем уже детки поохуели!
Утром ко мне пришли взять кровь.
Через некоторое время меня перевили в палату. Там лежали мальчик лет десяти, который объелся белены, и пацан с больной почкой. Мальчик вёл себя крайне недипломатично: махал перед моим бледным лицом ногами и руками, стараясь меня избить. Я пытался увернуться от его ударов. Хорошо, что пацан выступил в мою защиту:
- Да оставь его в покое. Он тебя трогает?
Мальчик комично задрал голову и надменно произнёс:
- Ладно. Живи.
В целом я был спокоен. Трудно быть неспокойным, когда тебя пичкают феназепамом. Лёжа в кровати, смотря в потолок, я не переставал анализировать ситуацию и планировал дальнейшие действия. Так прошло дня три.
На четвёртый приехал тот самый однокашник-поставщик, правда, без травы, но с домашней едой. Пища была весьма кстати.
- Ну, ты, чувак, дал джазу. Начудил делов, - начал друг. – Меня по твоей милости к Жуку вызывали. Устроили допрос. У меня теперь новая кликуха – наркодилер.
(Жуком прозвали в народе завуча – фамилия у неё такая).
Я слабо улыбнулся.
- Да вот, чуть не забыл, тебе тут записка от Каштанки.
Каштанка – это прозвище нашей классной воспитательницы. Интеллигентная и принципиальная женщина.
В записке тактично изъяснялось, что я совершил серьёзный проступок и мне следует подумать, очень хорошо подумать, что говорить по возвращении в школу. У меня же других отговорок кроме отравления ничего на ум не шло. Позже я узнал, что если б Каштанка не выступила в роли моего адвоката, меня бы преспокойно отчислили, несмотря на то, что я был отличником.
На пятый день к нам в палату пришла врач. Всех осмотрела по очереди. Последним был я.
- Так… Рома. Как себя чувствуешь? – начала врач.
- Хорошо.
- Ничего не болит?
- Нет.
- Что же с тобой произошло? – спросила она риторически.
Я попытался замести следы:
- Может, отравился?
- Да нет… - уклончиво возразила врач.
Через годы выяснилось, что в моей истории болезни после описанного случая дописано было одно слово – эписиндром. Эпилепсия – это лучше, чем состоять на учёте в наркодиспансере.
Выписавшись из больницы, я возвратился в школу и заметил, что отношение ко мне резко изменилось. В глазах воспитателей и нянечек читалось нескрываемое презрение. К моему удивлению моя Возлюбленная была исключением, будто ничего не случилось. Хотя Ей порядком досталось по моей вине – тогда Она работала старшим воспитателем. А я до сих считаю себя полным мудаком – получается, что я Её хоть и не намерено, но всё-таки подставил.
Учителя же, в первые дни после больницы, участливо спрашивали, что со мной случилось. Я отвечал, что чем-то отравился. Не все верили, что это правда, но допросов не устраивали. Одна лишь учительница по литературе, оставшись наедине со мной, обеспокоено заметила:
- Я боюсь, как бы у тебя не начались ломки.
Мне только и оставалось, как потупить глаза. Она была тонким психологом, всегда могла распознать истину, обладая критическим умом.
За ломки я не беспокоился, хотя, до происшествия, и употреблял анашу два месяца подряд. Это был своего рода запой как метод подавления комплексов и проявление веры в «расширение» сознания. По мировоззрению я напоминал нигилиста и хиппи в одном лице. Мне не хотелось выглядеть «ботаником» среди своих знакомых и друзей. Таких приравнивали к изгоям. Но в то же время я уважал (нет, скорее боялся) своих родителей и помнил их наставление: «Учись хорошо, сынок!».
Таким образом, я балансировал над пропастью.
Вдобавок ко всему, мне запретили вечером ходить на задний двор, в беседку, где собиралась молодёжь, чтобы сбросить стресс после уроков и самоподготовки.
- Вдруг у тебя снова случится приступ, - говорили воспитатели. – Кто тебя откачивать там будет?
На самом деле они думали, что я повторю экскурсию в реанимацию или для разнообразия захочу отправиться в морг. Мне же, по правде, не хотелось больше кататься в скорой помощи – как-то себя некомфортно там чувствуешь. Я бы многое отдал, чтобы в тот самый злосчастный вечер избежать передозировки. Выходка, стоившая мне двух месяцев одиночества и презрения со стороны воспитателей, нянечек и некоторых учителей. Хорошо, что друзья от меня не отвернулись. А могли бы, ведь я тоже в какой-то степени их подставил: неоднократные вызовы к директору и завучу, усиление контроля над воспитанниками, отмена дискотек… У меня же от всего этого ужесточения режима началась депрессия. Вечерами я сидел один в палате и думал о том, как, наверно, весело проводят время мои друзья и подруги в беседке: травят анекдоты, рассказывают забавные истории, спорят на интересные темы, целуются… И вот в один миг у меня этого не стало – ощущения единения с близкими тебе людьми, когда ты сопереживаешь с ними успех, трудности, любовь, ненависть, когда жизни твоих друзей отражаются в тебе, а твоя – в них.
Были перемены, и мы собирались, как и прежде вместе, общались, иногда с иронией вспоминая тот случай:
- Да, нагрубил ты немного, пожадничал, - говорил мне Вася. – «Не вставило. Не прёт» - тоже мне, растаман со стажем. Да я тоже протормозил: надо было тебе водки дать грамм 50. Для запаха. Всё же не такой кипишь подняли бы. Ну, перепил – с кем не бывает.
- Меня б тоже ещё б чуть-чуть и за компанию, - продолжил Витя. – Я тогда во время в предстоловник смылся. Отсиделся до ужина – отпустило.
- А помнишь, помнишь, - продолжил Витя с азартом, обращаясь к Васе, указывая пальцем на меня. – Эти, медбраты, несут его на носилках, а он: «Куда вы меня несёте?! Мне и так хорошо!».
Присутствующие в беседке дружно заржали.
В такие моменты хотелось жить.
В это время в угол беседки писал Гусь, инвалид без ног и чемпион России по езде на коляске. Его действо с давних пор вошло в систему, ибо путь к уличному туалету был долог и неказист – метров 15.
- Всё это весело, - начал с ледяным спокойствием Гусь. – Но есть новость – в школе будут брать анализы на наркотики. Когда именно – не знаю. Наверняка – на днях.
- А кто тебе сказал? – как бы между делом поинтересовалась завсегдатая беседки Маша.
Гусь в ответ ехидно и цинично предложил рассказать всем о специфике соития с ней.
- Слышь! Да! – возмутилась Маша. – Чё такого – я просто спросила!
- И чё? – глубокомысленно вставил Борт, переводя разговор к животрепещущей теме.
- Чё-чё, - передразнил Гусь. - Отчислят – во чё!
Борт подытожил ситуацию эмоциональным и ёмким по содержанию словом, которого нет ни в словаре Даля, ни в словаре Ожегова. Но по смыслу, я думаю, оно близко к «концу света».
Вася, выдувая дым сигареты, стал с мастерством великого комбинатора анализировать:
- Да, ну, на фиг, тут полшколы надо отчислять, если на то пошло. Один, два, три… - он принялся подсчитывать в уме употреблявших. - Человек 13 – точно.
Я был в смятении и, будто на симпозиуме, посвящённом вопросам о наркотиках, поинтересовался:
- Интересно, сколько шмаль держится в крови?
- Около полутора месяца, - ответил Протас. – У моего друга брали такой анализ. Правда, он ему недёшево обошёлся.
- Тем более, - воодушевился Вася. – Кто станет такие бабки платить?!
И бросив окурок, матерно подытожил, что новость эта – ложь и провокация. Затем подхватил коляску Гуся, сидящего с хмурой миной, и пошёл в школу.
Сквозь гул малышни, гоняющей мяч, было слышно удаляющееся возражение Гуся. Мол, мама его, если узнает о проделках сынишки, сделает над ним извращение, которого свет не видывал.
- Да, ладно…- лениво успокоил Вася разнервничавшегося Гуся.
В беседке продолжалась дискуссия, как выйти из создавшейся ситуации.
Я неуверенно предложил:
- Может усиленно заняться физнагрузкой. Я где-то слышал, что наркотики конденсируются в жирах. Плюс – усилится метаболизм. С водой всё и выйдет.
- Нет, - возразил Протас. – Тут времени – считанные дни… Да и кроме жира есть ещё и кровь…
- А может просто – сделать ноги, когда будут проверять? – находчиво выдал Борт.
- Ты что думаешь – они тут один день будут анализы брать? – заметил Протас. – У них всё по спискам. Ладно, в первый день ты, предположим, усрался – бывает – не пришёл. Уважительная причина. А на второй?
- Тоже, - заржал Борт, вовсе не потому, что ему было смешно, ему было страшно.
- Да, попали вы, мальчики, - с лёгкой иронией отпустила резюме завсегдатая Маша.
Прозвенел звонок на урок – симпозиум, посвящённый проблемам подростковой наркомании, завершился в пользу администрации...
Сидя на уроках, я то и дело возвращался к надвигающейся угрозе быть разоблачённым в истинной причине моей невменяемости. И уже к вечеру план ухода от ответственности был готов.
В палате для старшеклассников, где я жил, тогда насчитывалось, точно не помню, человек пять. В принципе, мы неплохо ладили друг с другом: пальцы не гнули, помогали по возможности, отпускали остроты направо и налево. В этой палате был пацан на коляске, наречённый школьной братвой Попом, в честь фамилии. Мы с ним сдружился: он помогал мне одеться, раздеться, сходить по нужде, а я давал ему советы, как не получить снова плевок в лицо. Флегматичный внешне, Поп был труслив и глуп, обладая при этом кулаками, каждый размером с пол моей головы. Ему бы вначале появления в толпе лишь единожды показать зубы, и занял бы он тогда не последнее место возле урны. А так статус Попа выражался двумя словами: либо лох, либо «мебель».
После второго ужина, накрываемого на столе из личных запасов «старейшин», все ушли смотреть телевизор. Я же с Попом остались решать проблему, как в кратчайшие сроки очистить кровь от наркотиков. План выхода из создавшейся ситуации созрел у меня давно: нужны были только здоровые руки и чистое лезвие для бритвы.
- Да, Поп, попали мы под раздачу. Со дня на день анализ крови и прощай школа.
- Меня ж дома кастрируют. Трындец полный…
- Слышь, Поп, у меня идея… Звучит, правда, глупо… Давай вскроем вены?
- Чё, гонишь?!
- У тебя есть другие варианта?! Ты прикинь, старая кровь выйдет, новой заменится.
- Ну и сколько нужно слить?..
- Грамм 200. Уже концентрация уменьшится! – торжествовал я шёпотом. – Нет, ты можешь не делать – твоё право…
- Ну, раз другого выхода нет – придётся.
- Сегодня смена хорошая – нянечка спит без задних ног. В сортире, в тазик нальешь воды – типа порезался я, а ты рану промываешь – вдруг зайдут.
- А если закрыться на швабру? – толкнул идею Поп.
- А малышня ссать захочет? В дверь начнёт тарабанить – нянечку разбудит. Не стоит.
- Да. Точно.
- У тебя чистое лезвие есть? – спросил я, заметив, что «клиент» готов.
- Есть.
- Короче, через час они улягутся, – кивнул в сторону палаты. – Я пойду с тобой покурить за компанию. Тряпки чистые есть?
Поп кивнул.
- Это в качестве жгута, – пояснил я. - Перетянешь руку выше пореза. Ты будешь вскрываться?
- Да, буду.
- Только по очереди: сначала я, потом ты – чтобы, если что – отмазаться. Ну, всё – пошли.
Мы отправились смотреть телевизор, чтобы убить время.
…Посреди туалета на полу стоял тазик с водой. Рядом валялись несколько тряпок.
- Тебе какую руку резать? – спросил ровным голосом Поп.
- Правую: трудно будет заметить…
Я подошёл к Попу, тот закатал мне рукав рубашки.
- Посильнее закатывай, чтоб не сполз не вовремя.
Я сидел на коленях, опустив в воду кисть правой руки, запрокинутую назад. Поза была не из лучших, но делать было нечего.
Со стороны всё выглядело, как обряд какой-нибудь секты, только вместо свечи над нашими головами горела лампочка.
Поп аккуратно достал лезвие для бритвы «Спутник».
- Ну, что – начали? – спросил он.
- Да, – в моём голосе звучала решительность праведника. – Только режь там, где вены особенно выделяются.
- Хорошо.
Поп черканул лезвием по руке, точно спичкой по коробке. Острая боль молнией пронзила правую часть моего тело, но в ответ не звука, лишь гримаса на моём лице.
- Больно? – сочувствующе поинтересовался Поп.
- Нормально, - сквозь зубы, стоически ответил я. – Как - кровь идёт?
- Немного. Как от простой раны.
- Давай ещё.
- Уверен?
- Да. Только по тому же месту.
Поп ровным, но резким, движением провёл лезвием по кровоточащей ране. Боль оказалась сильней раза в два – я с трудом подавил желание крикнуть.
Поп, ошеломлённый результатом, выругался.
- Что там? – спросил я, подавляя страх.
- Льётся, как из крана.
- Ничего. Постепенно станет слабее течь.
Немного погодя Поп задумчиво произнёс:
- Никогда ещё не резал человека.
- Ну и как?
- Да, вообще приятного мало.
Боль стихала. На смену ей медленно растекались спокойствие и умиротворённость. Это меня насторожило.
- Что там? – спросил я.
- Стихает понемногу. Перевязывать?
- Нет. Пусть ещё немного.
Тишина. Краем глаза я увидел, что в воде плавают красные комки. Казалось, что тело, теряя кровь, становится легче и легче, а мысли приобретают ни с чем не сравнимую ясность и целомудренность. Боль почти не беспокоила. Но я не имел понятия, до какой степени можно продолжать пускать кровь, чтобы не потерять сознание. Страх сделать повторную ошибку заставил меня прекратить процесс:
- Всё. Затягивай, – сказал я безразличным тоном.
Поп ждал этих слов. Наверно, моё лицо заметно побледнело.
- Сильнее, - скомандовал я. – Течёт?
- Ещё – да. Но уже слабее.
- Сейчас, сейчас всё затянется.
Спустя несколько минут Поп констатировал:
- Перестало.
- Пусть немного присохнет. Вытри пока руку, осторожно.
Потом тоже самое повторил он. Но во мне процесс кровопускания не пробудил никакого интереса. Я сидел, уставившись в одну точку, и чувствовал, как начинает кружиться голова.
План «очищения» был завершён. Мы отправились спать. Я, будто почти невесомый, с наслаждением шёл к своей кровати.
Поп, как всегда, помог мне раздеться, и я лёг в разобранную постель. Мысли… О чём я думал в тот момент? Неважно. Главное, что впервые за многие месяцы до этого мне было так спокойно и легко на душе. Возможно, именно в тот момент я смог приблизиться к пониманию слова «душа», потому что тело в ту ночь, казалось, перестало для меня существовать. Были только светлые мысли непорочности. Никогда больше я так крепко не спал.
Утром объявили подъём. Проснувшись, я почувствовал, что всё не так уж плохо, как кажется. Голова слегка кружилась, правая рука затекла, стала тяжёлой и слегка синюшной. Снимать повязку я побоялся – вдруг задену рану, как польётся… К обеду решился, обнаружив, что почти не чувствую пальцев…
С тех пор у меня на правой руке запечатлён довольно широкий шрам. Иногда меня спрашивают:
- Откуда это у тебя?
Рассказывать правду долго и стыдно, но не менее тяжело осознавать, что в этот момент думают о тебе люди: «Попытка суицида – слабак».
Я бездарно вру:
- Обжёг о печку в детстве.
Ответ обычно пропускают мимо ушей. Во лжи не уличают – то ли из вежливости, то ли из сострадания.
У меня много шрамов, но их не видно: они в душе. Можно, конечно, шрамы «замазать» самооправданием, но забыть о них никак нельзя.


Теги:





1


Комментарии

#0 10:00  20-09-2009я бля    
автор, там когда текст засылаешь, висит предупреждение - кавычки в названии не ставить
#1 13:29  20-09-2009Роман Шиян    
Ok
#2 17:27  20-09-2009дервиш махмуд    
это конец?
#3 18:59  20-09-2009Sgt.Pecker    
это пиздец
#4 18:01  23-09-2009Это я, Эдичка    
Этот рассказ не очень понравился. Тоже хороший, но не зацепило.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
01:53  22-01-2018
: [0] [Графомания]



Распрямив крутые плечи
И прищуря левый глаз
От небес неподалече
Человек смотрел на Марс.

Вдруг мечтают марсианки
Встретить пленника пурги
И связать носки теплянки
Для залётного легки.

Время всё таки проходит,
А вокруг одна земля
Вот бы жизни на исходе
По планетам попетлять....
14:08  20-01-2018
: [10] [Графомания]
Едва сказать успеешь «амен»,
Уловлен будешь ты в сети
Греха.
И душу, словно камень,
Ты будешь на гору нести.

Путь до вершины долог, длинен,
И не имеешь права спать.
Но миг – и ты на дне долины,
Чтоб камень вверх катить опять....
02:39  20-01-2018
: [6] [Графомания]
Я вспарывал землю лбом,

На ты был со стужей,

Столько швов на мне , пломб,

Душа моя, промерзшая лужа,



Столько кожа не стерпит,

Лопнет словно бумага,

Листа осеннего трепет,

Солнца зимнего брага,



Ничего не забыть,

Ничего не отнять,

Тишиною завыть,

Да где ж ее взять,



Да где же убогому,

Найти свой приют,

Столько шума вокруг, гомона,

Облака

скалятся, корчатся ,...
00:36  18-01-2018
: [11] [Графомания]
Валентину весело у Машки
Каждый вечер трескать пироги.
Молоко налито в белой чашке
И попробуй котик убеги.

Сам то он наверное не белый
И пушистый как сибирский кот,
Но рукой всё гладит загорелой
Лишь его стряпуха целый год.

Спросит,-Ты наверное устала,
Прежде чем ласкаться до утра....
Качает лодочка озябшими бортами,
Ведут нас морем, словно лошадь под уздцы.
Смеются чайки беззастенчиво над нами,
Да на погонах вертят дырки погранцы.

Их старший, с кортиком, как пёс цепной неистов,
Такому крикнуть бы: Послушай, капитан!...