Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Про скот:: - Я умер

Я умер

Автор: Maksim Usacov
   [ принято к публикации 16:10  16-09-2011 | Лютый ОКБА | Просмотров: 823]


Смертью никого теперь не удивишь, но я решил умереть. Это был эгоистичный поступок, я думал исключительно о себе, даже не вспомнив об обществе, о тех людях, которые от меня зависят, и даже о тех, кто все еще, несмотря на тяжелый мой характер, любят меня и ценят. Хотя признаюсь – этих идиотов мне даже стало немного жаль. Чтобы успокоить совесть, я собрался включить их в завещание. Не в начале, а там где перечислялись все причастные к моей жизни. Потом я вспомнил, что завещания у меня и нет. Как-то не обеспокоился раньше, да и не принято в нашей культуре думать о смерти. Мы живем будто у нас еще миллион лет и одновременно, будто это последний день жизни. Так что придется умереть без последнего привета. Теперь-то и метаться уже поздно. Если уж решил, умирать надо сразу, а не растягивать процесс. Поэтому я встал со своего огромного кожаного кресла, сделал несколько шагов, чтобы в последний раз взглянуть на черное зимнее море, там внизу, за склонами, но передумал, ибо ничего в нем такого удивительного нет, и умер.
В отличие от книжных гипотез, после смерти ничего не было. Я исчез, мир остался. Наверное, остался. Ничего определенного про это я сказать не могу, меня уже не было, вместо меня была только пустота, а её мир не интересовал. И даже если заинтересовал, то вряд ли она как-нибудь смогла бы прикоснуться к миру – пустота действительно была пустотой, а не душой, астральным телом или что-то подобным. И продолжалось так вечно. Или мгновение. Времени в пустоте тоже не было. А потом я…

1

Я открыл глаза. Я лежал на столе, в гробу, в ужасно неудобном, узком и жестком гробу.
– Зачем Стасик? – услышал я голос матери.
– Захотелось, – ответил я.
– Зачем Стасик, ты же еще молодой, тебе и сорока нет, – продолжала она говорить откуда-то.
Я приподнялся и сел. Гроб стоял на столе, в моей огромной прихожей, в полумраке, горело только бра. Мать стояла в дверях, мяла в руках свой тяжелый шерстяной платок, который, как я помнил, насквозь пропах жареными пирожками, а её седые распущенные почему-то волосы легонько дрожали от сквозняка.
– Ты умерла, – произнес я устало. – Ты сама умерла, какое ты имеешь право спрашивать?
– Я отжила свое. Да и кем я была. Пирожки на рынке продавала. Все что и было – сын, которого на ноги надо поставить. Так все, взрослым ты стал, дела у тебя пошли, не нужна я тебе стала.
– Не говори глупости, я был просто чертовски занят на работе, – произнес и подумал, что сидеть в гробу глупо, глупее даже чем лежать в нем.
– Ты даже не разговаривал со мной, – произнесла она. – Мне уже можно было умирать.
Где-то хлопнула дверь и, неожиданно ворвавшийся в комнату, ветер взорвал её серебряные волосы ярким всполохом.
– Ну, о чем мы могли говорить? – спросил я, выбираясь из гроба. – Тебя же только коммунисты интересовали, обожаемая твоя советская власть.
– Вот даже сейчас ты не хочешь со мной разговаривать. Так что я правильно умерла.
– Ну, хорошо! Ты правильно умерла. Не бросила меня одного в самый тяжелый период жизни, а правильно умерла. Ты была в своем праве. Так и я умираю правильно. Нет? Имею я право умереть?
Я вылез из гроба и пошел к зеркалу. Пол был непривычно холодным, видимо после моей смерти в доме закрутили отопление. Я даже не успел удивиться, почему я до сих пор ощущаю холод, как увидел свое отражение. После смерти я не стал красивей. Побледнел, осунулся, даже толстый грим, которым покрывают покойника, не мог скрыть пробивающуюся черноту.
– Меня что неделю продержали без холодильника? – только и смог выдавить я.
– А отчего тебе бежать, – продолжила, как ни в чем небывало, мать. – Ты не одинок, у тебя есть жена, дети, работа, которая приносит хороший доход, друзья, даже любовницы есть.
– И что?
– Я умерев получила покой. А зачем это тебе, сынок?
– А я просто не хочу жить, – пожал я плечами.
– Но почему? – спросила меня.
Я повернулся, чтобы ответить, но посмотрел на неё и просто подошел, обнял.
– А зачем жить? – прошептал. – Зачем мне жить?
Вдруг вспыхнул свет, и я услышал крик жены. Мать в моих руках тут же исчезла, оставив после себя только пустоту и тяжелый тошнотворный запах жареных пирожков. Но я даже не успел огорчиться, как почувствовал что падаю. Но и упасть не успел – исчез раньше. Опять я стал пустотой. Тем чем и стремился стать, пока снова не…

2

Открыл глаза. И сразу закрыл, яркий солнечный свет слепил.
– Ну что, охреневаем? – произнесло солнце голосом отца.
– Батя? – спросил я и понял, что опять лежу в гробу, но на этот раз не у себя дома, а где-то на свежем воздухе.
– Ну а кто еще? – удивился голос.
Гроб был тот же, я снова сел, сбрасывая цветы и венки, оглянулся. Кладбище, старое католическое кладбище. Вон могила матери, вон отца, а вон та ямы – наверное, моя. Никого рядом вроде нет. И только потом замечаю отца. Он сидит на чье-то соседней могиле. Он даже моложе чем я его помню. Но в той самой памятном тельники и босяцкой кепке. Хотя тельник наверное другой, тот залитый его кровью, мать с трудом срезала с тела. Как она говорила только затем, чтобы спокойно дождаться скорой.
– Тоже будешь уговаривать, чтобы я не умирал? – спрашиваю.
Хотел просто спросить, но получилось зло. Но он даже не заметил.
– Уговаривать? – батя пожал плечами. – Не знаю. Вряд ли у меня получится. Что я знаю о жизни? Сколько я прожил? Ты так больше моего.
– Так получилось, – виновато произнес я.
– Да, ладно чего уж там, – махнул он рукой и достал толстую пачку папирос.
Ловко выбив из неё папиросу, он скрутил её и затянулся.
– А где все? – спросил я.
– Так копщиков нет. Закапывать тебя некому, – пожал он плечами. – Отошли помянуть тебя. Вонна! – и рукой махнул.
Я посмотрел туда. Людская мельтешня прорывалась из-за могил и деревьев и, если прислушаться, доносились обрывки каких-то звуков. Я пошел туда, осторожно подкрался, чтобы не попасть на глаза. Люди пили. Жена заливала слезы вином, друзья – водкой, сотрудники – мартини. Слава богу хоть детей не взяли с собой.
– И ради этого мне жить? – пробормотал я тихонько.
– А что не так? – спросил отец как-то неожиданно оказавшейся за спиной.
– Меня, между прочим, мухи жрут.
– И что?
– А там куча мужиков и они не могут меня закопать по-человечески?
– Ты поэтому и хочешь умереть, что требуешь, чтобы все носились с тобой как с писаной торбой? – спросил батя, усмехнувшись.
– Я просто хочу умереть. Жизнь исчерпала себя. А это… Это только еще один штрих. Добавка.
– Такой пустяк на самом деле, – и потянул меня за рукав, обратно к гробу. – Ты же на самом деле живешь не для них, правда?
– Я жил для себя. И умер для себя. Имею право?
Мы вышли обратно. Я подошел к своей могиле и в сердцах плюнул вниз.
– Вот этого я и не понимаю, – развел руками отец. – Обычно люди живут для себя, а умирают для кого-то. А ты как совсем не туда, – и вздохнул. – Порода у нас что ли порченная?
– Эх, батя. Может я как раз и туда? Может так и надо на самом деле? Жизнь, как ни крути занятие несерьезное, а вот смерть…
Но договорить не успел. Услышал грозный матерок и я повалился на землю, в пустоту.

3

Когда я снова открыл глаза, то ничего не увидел. Я лежал в гробу. Наверное, уже глубоко под землей, все том же узком и жестком гробу. Я заерзал в попытках лечь хоть как-нибудь удобней.
– Что жалеешь, что подушки не положили?
– Дашка, – прохрипел я. – Ты как тут… – и замолчал.
Какая разница как здесь оказалась моя первая любовь. Её не хоронили на этом кладбище, даже если бы нашли её труп, у родственников никогда не хватило бы денег пробить тут место. Но может у мертвых какие-то свои законы? Откуда мне знать.
– Надо было раньше соображать, раньше думать, – продолжила она шипеть. – Жену хотя бы предупредил, что хочешь на мягком, озаботилась, она у тебя заботливая. А так – терпи. Потому что земля, как бы там не желали, пухом никогда не будет.
– Эх, Дашка, прости меня… Виноват я перед тобой… – вырвалась очередная глупость.
– Виноват значит? А раньше говорил… – и не стала продолжать, да я и сам знаю, что говорил раньше. – Ну ладно это. А если я скажу, что прощаю – не будешь умирать?
– Это-то тут причем? – как смог плечами пожал. – Умер я не потому что виноват перед тобой. Умер я сам по себе уже.
–Ты всегда был эгоистом, – хмыкнула она. – Но чего тебе в жизни-то не хватало?
– Смерти, – честно признался я.
– О! Как концептуально!
– Даша, а ты где? Я тебя не вижу.
Вместо ответа, я почувствовал, как в мою ладонь легла её рука, теплая, мокрая…
– Ты утонула? – спросил я.
– Дурной ты, дожди просто идут вторую неделю, а я в низине лежу.
– Понятно, – побормотал я, хотя ничего не понял.
– И что ты добился, умерев? – спросила она после совсем короткого молчания.
– А что я мог добиться? Того чего хотел. Умер.
– Но смерть это же ничто, пустота, темный провал, дыра. Это не вершина, а бездна. Это на вершину сложно забираться, а смерть она и рядом всегда, и легко…
– Было бы все легко, все бы передохли. Так нет, держимся, цепляемся. И не оторвать нас от жизни, изо всех сил присосались к ней.
– Потому что жить – естественно. Я бы жила и жила. Даже с болью. Меня, когда убивали, знаешь, как больно было. И страшно. Так я лучше со страхом и болью этой, чем вот так: выключалась и все. Ничего, нигде, никогда. И вообще я не понимаю, как ты вот так просто все переносишь. Лежишь тут спокойно и даже крышку гроба не царапаешь. Я бы так хотела выбраться из своей ямы.
– А смысл? – пожимаю плечами.
Неожиданно она прижимается ко мне всем телом, вдавливая в стенку гроба.
– А разве смысл жизни – это не жить, получая удовольствия и тратя счастье? Разве не так? Нет, Стасик?
– Эх, Дашка… не верю я, что существует какой-то особенный смысл во всех этих трепыханиях, что в жизни, что в смерти… Все это игры хаоса.
Что-то затрещало.
– Что это? – спросил.
– Гроб трещит. Давит на него земля, – пояснила Дашка. – Землица-то не пух, тяжелая. Если лежать мягко, так сверху давит, расплющивает. Уж я-то знаю…
– Понятно, – произнес я и провалился в пустоту.


4

Судя по всему глаз у меня уже не было. Как и не было гроба. Я медленно и даже как-то нехотя вынырнул из пустоты и повис где-то высоко-высоко над родным городом. Внизу было лето, шумели машины, беззвучно мелькали птицы и волновались деревья.
– Черви меня все-таки съели, – сказал я сам себе.
И сам же себе ответил.
– Приятного им аппетита.
– Ладно, ты юлил перед остальными. А что скажешь самому себе? Тут-то не обманешь уже?
– Самообман на самом деле трудней всего раскрыть, выделить и уничтожить. Мозги, зараженные им, чистке не поддаются. Лучше уж ампутация.
– Так ты признаешься, что тебе на самом деле хочется жить, а не умереть?
– Вот уж нет. Это не самообман. Мне просто захотелось умереть.
– Но ты же не с крыши спрыгнул, не под поезд лег. У тебя не выдержало сердце. Естественные причины. Твоя смерть это не какой-то поступок, а всего лишь стечение обстоятельств.
– Непротивление им – разве не поступок.
– Трусость, скорее, слабость.
– А как по мне – я герой. Смог победить свой страх, не стал хвататься за нитроглицерин, бежать в ужасе к врачу. Просто умер. Прожил отмеренный срок и умер, когда смог.
– Ты даже проблемы свои не разгреб по-человечески. Оставил все живым.
– А невозможно все порешать, так чтобы после тебя не осталось какой-то хвост. Наоборот, кинешься, только новые хвосты оставишь.
– То есть ты считаешь себя правым.
– Да, я считаю тебя, себя абсолютно правым.
– Ты просто сдался.
Я промолчал. Если я упрусь, переубедить меня бывает сложно. Остается только молча парить над городом.


После

Больше всего я боялся, что открою глаза и обнаружу себя в какой-то реанимации, со вставленными, куда только можно катетерами и иголками, а все произошедшее окажется только бредом, вызванным медикаментами. Но это была действительно пустота. Меня не было. Я умер.


/Максим Усачев/


Теги:





1


Комментарии

#0 10:20  19-09-2011Maksim Usacov    
странная тут система выкладывать креативы, однако.
16 послал, весело где-то три дня, под появилась где-то в середке...
#1 10:27  19-09-2011Гриша Рубероид    
а чо ты хотел с таким названием. умер так умер. бггг. шутка это.
#2 10:34  19-09-2011Голем    
Максим по слогу растёт, но сюжет мне не апридилённо по душе.
#3 11:44  19-09-2011castingbyme    
рассказ хорош, но косяки присутствуют в изложении. Например:
Неожиданно она прижимается ко мне всем телом, вдавливая в стенку гроба. (с) чо она вдавливает? предложение не закончено.
Да, я считаю тебя, себя абсолютно правым. (с) кого он считает правым?
так чтобы после тебя не осталось какой-то хвост (с) моя твоя не понимай
#4 04:06  14-12-2011Лев Рыжков    
Тоскливо. Прочел, но не одобряю.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок

я наряжу её на веранде
немного раньше - за две недели
и мы покурим под бой курантов
у настоящей сибирской ели

покурим, солнце моё - покурим
и кофе чёрный, в тайваньской чашке
пусть обжигает своей глазурью
губы, привыкшие к горькой затяжке

покурим, сладкая - скоро вылет
надеюсь лёд не покроет крылья
и я исчезну за снежной пылью
и за огнями автомобилей

покурим, верная - ждать недолго
всего лишь месяца два с обрубком
а заскучаешь, то сядь у ёлки
и на...
13:10  13-12-2017
: [6] [Про скот]
Вместе с Леной мы гуляем по зоопарку. У неё новая стрижка, длинная чёлка теперь почти закрывает глаза. Мы стоим у вольера с пумой, но раскалённое июльское солнце слишком жарит и животное где-то прячется. Вчера я проезжал мимо Лениного дома и видел там Porsche Олега, и я совершенно не представляю, что это всё могло бы значить....
13:45  08-12-2017
: [8] [Про скот]
...
* * *
Грязный Гарри, вот он кто, ваш Буковски.
Мерзкий, пропитый мэн, прославившийся среди таких же уродов (да, мэм! простите, мэм!) газетной колонкой «Записки старого козла», которой вытирали стойку в… портовом баре?
О, нет! Колонка то и дело появлялась, будь она неладна, в заштатном лос-анжелесском таблоиде «Открытый город» (Open City)… да будут дни его прокляты и забыты!...
10:50  05-12-2017
: [7] [Про скот]

На лежаках раскинувшись на крыше
Глядят Иван с Семёном в небеса,
-Да, нынче кошки веселей и выше,
Стрижей гоняли в небе пол часа.

-Наверно как то с птицами скрестили,
Важнее дел конечно не нашли.
Кошачий визг разносится на мили
Пока совсем не скроются вдали....