Я, Polly, польская водка и волнистый попугайчик в клетке с видом на кладбище…

Автор: сирота московская Я, Polly, польская водка и волнистый попугайчик в клетке с видом на кладбище…

Я сидел на тесной кухоньке заброшенного дома, с омерзением пил теплую польскую водку и смотрел в засиженное мухами окно. Через все стекло пробегала голубоватая трещинка, и как ни странно именно она казалось мне единственно реальным фактом из всего того что происходило со мной в настоящее время.
Кресло-качалка, несомненно, найденное на помойке, впрочем, как и все в этом доме, подо мной тоскливо заскрипело, и я с неприятным удивлением обнаружил, что сижу совершенно голым. Первым моим порывом было желание вскочить, сбегать в соседнюю комнату и попытаться среди скомканного белья, полуживой мебели и обнаженных потных тел отыскать свою одежду, ну хотя бы носки – мужик неглиже, тем более, если ему за пятьдесят и к тому же без носок, зрелище, на мой взгляд, отвратное.…
Но сделав еще пару глоточков, и качнувшись в кресле, я подумал, что впрочем, наверное, особо торопиться и не стоит, тем более что в комнате, несомненно, темно. Все спят. Да и кто в конце то концов кроме полусонных мух, здесь, на кухне, может лицезреть несовершенство моей фигуры… — Никто…- решил я и поудобнее уселся в кресле…
Старинная, потертая временем лоза, из которой и было сплетено вышеупомянутое кресло, больно защемило мою левую ягодицу, и я заплакал. Я вообще в последнее время стал необычайно сентиментальным, а уж в пьяном виде и подавно…
Итак: я сидел в кресле-качалке на третьем этаже заброшенного дома и сквозь слезы смотрел на старинное кладбище расположенное буквально в двух шагах от меня. …Или я от него? Впрочем, это, наверное, и не суть важно.…Вдоль темной кирпичной стены белели идеально-ровные (словно вкопанные по шнурке) ряды каменных крестов. В этом режущем глаз контрасте, белого на темно – кирпичном, было нечто отталкивающее, бутафорское.
На мой вкус наши родные православные кладбища, по большей части неухоженные и неаккуратные, затерявшиеся среди пыльных тополей, были мне, несомненно, ближе и роднее. От осознания этого открытия, слезы мои потекли еще более вольготно и интенсивно. Отчего? Да хрен его знает. Быть может от того что я русский, православный, крещеный и венчанный мужик, сижу голым на кресле-качалке, пью мерзкую теплую польскую водку, и смотрю на католическое кладбище. И то, что и я, и кресло-качалка, и кухня в заброшенном доме и даже католическое кладбище, находятся на Богом забытой северной окраине древнего Парижа, меня по большому счету не успокаивало…Скорее наоборот, тревожило. Своей нереальностью, неправильностью, показушной гротескностью. Да к тому же еще и польская водка.…В одиночку…
Над моей головой довольно громко завозилась какая-то сволочь и я, хрустнув шейным позвонком, взглянул на потолок. Там, где у нормальных людей висят люстры, или хотя бы лампочки Ильича на свернутых в жгут проводах, покачивалась клетка, в которой беспокойно сновал взад и вперед маленький волнистый попугайчик странной педерастической окраски.
– Ну, вот и собутыльник образовался.
Обрадовался я и, плеснув водки в пустую жестянку из-под Русской красной икры поспешил угостить птаху. В отличие от меня, попугаю, водка понравилась. Уже через несколько минут он смотрел на меня тусклым взглядом алкоголика, вышагивая по дну клетки неверным строевым шагом, громко и старательно проговаривая каждую букву, трижды прокричал, задирая голову под потолок нечто подозрительно ненашенское: -Que faites-vous ce soir?*
После чего откинулся на спину и, прикрыв голову голубым крылышком прикинулся дохлым.
Я снова взглянул на кладбище, и мне стало неловко сидеть перед этими крестами неглиже. Кладбище оно и в Париже — кладбище. Утерев слезы, я осмотрелся. На жестяном крючке в виде голубого кукиша, возле облезлой раковины, висел кокетливый фартучек с клубничкой на кармашке. Больше ничего из одежды я, к сожалению, не обнаружил и, плюнув на двусмысленность данного наряда, с сожалением встал с насиженного места и, подойдя к раковине, в грустном сомнении подвязал тесемки фартучка у себя над ягодицами. Наверно это выглядело пошло. Даже, скорее всего это выглядело пошло, но рассиживать перед усопшими с обнаженными чреслами наверняка было бы еще отвратительнее.
И тут я почувствовал необычайный голод. Польская водка натощак больше меня не прельщала, как не прельщает седая глуховатая и подслеповатая старуха молодого любовника. Тем более, если у нее на данный момент в плоском ее кошельке ничего путного нет, разве что кроме нескольких затертых и просроченных квитанций из ломбарда. Мысленно оценив это сравнение, я открыл залапанный холодильник с закругленными, обшарпанными углами. На средней полке, в прозрачном блюдце, лежала увядшая свеколка с тонким и длинным хвостиком – необычайно похожая на издохшую мышь.
К свеколке этой меня манило еще меньше чем к польской водке и я, наконец-то решившись перебороть свою врожденную интеллигентность и нерешительность, поправив фартучек, направился в соседнюю комнату. Голые ступни противно липли к грязному линолеуму и отрывались от него с влажным громким треском…
- Ну и грязнули…- отрешенно констатировал я, приоткрывая тяжелую дверь с рифленым стеклом по центру.
…Сквозь неплотно прикрытые ставни на окнах, тонкими расплющенными пучками падал свет, в котором мельчайшими блестками вспыхивала пыль. На полу, на надувном матрасе слегка прикрытая несвежей простыней лежала дебелая негритянка, практически незаметная в полумраке темной комнаты и лишь ярко-рыжие кучерявые волосы на голове и паху смелыми мазками художника-экспрессиониста светились вызывающе и нагло. Тяжелые груди женщины, увенчанные темно-багровыми сосками расплылись бесформенно и нелицеприятно.
- Да неужели я, тот, которого так любили в свое время довольно красивые и независимые женщины там, в далекой и заснеженной России, мог в эту ночь заниматься любовью с этой особой? – вопрошал я себя в молчаливом крике, без стеснения разглядывая спящую. – Нет. Не мог…- Успокоился я после довольно долгого прислушивания к своей памяти и тут заметил, что вся моя одежда, включая носки и белое нижнее белье, аккуратно висит на венском стуле, отчего-то окрашенном в густо-зеленую краску.
Подхватив одежду, я как мог быстро оделся и, положив на стол два маленьких фантика, две радужные купюры по десять евро вышел из квартиры.
Пройдя всего лишь один квартал, я увидел большую стеклянную витрину магазина, в котором торчал пыльный манекен вечно-молодого мужика и все вспомнил. Сразу. В одночасье.
…Я стоял возле витрины и разглядывал сквозь стекло длинные ряды разноцветных коробочек с французским парфюмом. Магазин уже был закрыт, хотя по московским меркам было еще слишком рано. Ну да, еще не было и восьми часов вечера. – Долбаная демократия!- ругнулся я закуривая. -Где это видано, что бы в субботу, в самую торговлю, магазин уже в восемь часов не работал?
Я был сильно раздражен. И то сказать, побывать в Париже и не купить парижских духов, да как же такое возможно? Моя жена, теща и две внучки подобного просто не поймут…- И будут совершенно правы!- вслух констатировал я и только тут заметил, что возле меня трется пожилой негр с огненно-рыжей головой, кое-где тронутой намеками на седину.
-Monsieur souhaite la vodka ?**
Я недоуменно посмотрел на странного негра, но услышав и осознав знакомое слово грустно выдохнул.- Водки? А почему бы собственно и нет? После чего, не задавая лишних вопросов, поплелся вслед за малоразговорчивым афро — французом.
На третьем этаже заброшенного дома нас встретила высокая, крепко сбитая, также рыжеволосая девица лет тридцати…
- Наверняка дочь, хотя быть может и любовница…- Лениво подумалось мне, а я уже проходил на кухню вслед за странным семейством… -
-*Mon nom est Polly ...
- **Ceci est mon p