Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - Симон Косой (ч.3)

Симон Косой (ч.3)

Автор: АраЧеГевара
   [ принято к публикации 16:14  06-08-2012 | Инна Ковалец | Просмотров: 713]
БЕРЛИН тюрьма Маобит (спустя 2 года после Бакинских событий)

«Нельзя было доверять этим жидам» — думал Симон Касой в камере — «Сдали-таки, иудино семя! Я же почувствовал, надо было дырявить обоих» Симон вспомнил последнюю встречу с Меером Валлахом на парижской квартире Гольштейна.
-Меир, смотри… головой мнэ отвечаешь… если что — заберу твою башку… — Симо любил поизводить Валлаха.
-Симен, не называйте меня меером, я — Максим Литвинов! — начинал покрываться невротическими пятнами Валлах.
-Ай… ты джуудово племя… Даже националнозд свою… прячите… жмёте… копите… — Слова Камо, каплями переполняли терпение Меера. Симо, поистине с антропологическим терпением, доводил его до истерики:
-отвезу твою башку… в чухну… падарю Старику… пусть он тебя цэлует… — Симо сознательно рисковал, последняя их стычка закончилась стрельбой… Меер вскочил на ноги:
-Зол дир фунхинтн тохес!засунь язык в жопу! (идиш приблизительно)
-Уа… что ви сказали… Максим Максимыч? — Камо проводил взглядом задыхающегося от злости Литвинова.
За овальным «ар-Нуво» балконной двери, шумел бульвар Порт-Руаяль. Тихо, по-французки, шелестела зановеска. Из гостиной раздавался возбужденный шепот Гольдмана и обрывки взвизгиваний Меера: "… фунайхбейн потэр геворн!… бавились бы от них обоих!"
- Иешиботники… — усмехнулся Симон.
Овальное пятно солнца на полу гостиной, повторяло узор паркета, и задавало общий тон, решенной в одном стиле, комнаты. Мягкие линии и чувственные изгибы, побуждали скакать в лесу с нимфами или отправиться в ближайший бордель.
Раздался, сводящий за ушами, лязг железа:

-Эсссеннцайтт!времяеды (нем.)- пронеслось эхом по тюремному коридору.

Симон, все еще улыбался; в нем не было жестокости. Он любил жить остро. Раскручивая этот смерч хасидского гнева, Симон рисковал не меньше Литвинова; буржуазная благообразность Меера-Геноха, то и дело взрывалась щербатым гонором белостокской шпаны… странно, но Симон и сейчас в каземате Маобита ощущал, влетающий с балконным ветром, аромат кофейни «Сюрляпляс»
ххх
Симону и раньше приходилось выпадать в мечты и, нереальные в своих подробностях, воспоминания. Но, видимо желание отрешится от тягот одиночного заточения, привели к тому, что эта особенность его психики, обрела новое качество: он будто бы запускал, давал точек воспоминанию и дальше оно катилось само, позволяя в полной мере наслаждаться той, вроде-бы воображаемой, действительностью.
Так было в детстве. Кладовка в комнате сестер (бывшем кабинете деда) пахла пылью и ладаном. После кончины деда — священника, суда переползло то, что не понадобилось живым: обломки церковной утвари, множество богословских и обрядовых книг, несколько толстых тетрадей, исписанных вьющейся лозой армянских букв.
Перелопачивая эти надгробия мудрости, Симо уносился в мир фантазий. Случалось, он терялся в мире своих грез и за ним, недокричавшись, приходила мама.
Мама. Симо вспомнил её вспыхнувший в полумраке кладовки образ. Вот — она тянет к нему свои объятия… ноги отрываются от пола… головокружительный полет её уверенных рук… её волнующая удобная грудь… её пахнущие шоколадом волосы… Похоронный вопль дудука… Женщины, сбитые общим горем, в плачущую кучку; и мужчины опускающие гроб в могилу. Оглушающая простота действий, не сопоставимая с масштабом его трагедии, отправила в глубокий обморок… потом, комья земли в глазах, сдавленный стон, сырой запах потери… Его, сведенное горем тело, пытались поставить на ноги, но колени не разгибались. Камо стали трясти и больно бить над коленями:

-Штээн! штээн!стой! стой! — надзиратели пытались поставить его на ноги.
-Штээнзи руих!стой спокойно! — тычки под ребра и по коленям, вернули Камо к реальности.

Он резко выпрямившись, откинулся назад, увлекая повисших на его руках церберов. Они со звоном ударились головами. Третий получил удар головой же, в нос и упал без чувств, из руки выпала деревянная дубинка. Камо не давая опомниться молотил перехваченной дубинкой. Он с кошачей пластикой метался по каземату, раздавая град чудовищных ударов. Трещали ключицы, ребра и локти. Плоть обращалась в фарш. Трещала полицейская дубинка.
Камо зашелся в своем кровавом безумстве. Что-то, нечеловечески древнее, рвало его зубами тела сторожей. Поднявшись над поверженными врагами, Камо выплюнул откушенное ухо, и вскинул руки в древнем кличе победы. Почувствовав на холке взгляд, он резко (скрипнув зубной крошкой под ногами) развернулся. Третий «церб» сидел у стены.
«Ведь так уже было...» — подумал Симо, глядя в его, белесые на-выкате, глаза… Глаза стали ближе… Больше… Вот, они заняли всё поле зрения… Проплыли бесцветные радужки… Из черных дыр зрачков на него смотрел Зверь.
Угрюмый небритый зверь с дикими углями глаз. Камо почувствовал как, что-то непреодолимо затягивает его. Еще чуть-чуть, и это что-то поглотит, оставив только зверя по-ту сторону отражения. Липкой волной накатила паника. Душевные и физические силы Камо достигли предела.
До боли в висках, сомкнулись челюсти. Боль, пробежав по хребту, взорвалась в голове оглушающим ревом. Камо заткнул уши. Звук заглушив сам-себя ощущался вибрациями. Фон пульсировал, прорываясь на пиках в слышимую часть, шипением:

«Парте то атфорисмо ту ноу ихяи арихмоту тфириу, ети инай мош антрофопуИмеющий ум сочти число зверя, ибо это число человеческое » (греч.)

«Число Зверя» — ослепила разум вспышка. Это Откровение (Одномоментное Познание) имело вид мыслеобраза, сводящегося к тезису-
«совокупность всего животного (страснОго) в душе человека (далее Нафс), в своем счислении, имеет число зверя.
Это число человеческой природы, его системы выживания, основанной на голоде пищи, размножения и убийства.
Семь ступеней сублимации нафса (духовный джихад) через семь ступеней (сифат)… и еще мириады мыслей на эту тему… „

Его пламенеющие глаза потухли. Взгляд потупился. Самосознание, отчаянно, отталкивая реальность, совершило кувырок в сознание, маленького, мечтающего в кладовке, мальчика.
Тело безвольно упало на колени. Не поместившееся в рассудке осознание, вырвалось наружу протяжным воем.
ххх
-О, майнгот! Шайсе! – не веря глазам, воскликнул дежурный по сектору. На полу камеры в лужах крови, стонали его, чудом выжившие, коллеги. “Руссише Анаркистн» стоял на четвереньках по-собачьи вытянув вперед шею. Измазанное кровью лицо застыло в жуткой гримасе. Арестант имел совершенно не двигающийся, стеклянный взгляд. Вздувшиеся на шее вены, замерли в напряженном спазме.
ххх
-херр Инспекторабервахт, хабен вир айн Проблим мидем руссишн Анаркистн!господин Надзирающий Инспектор, у нас Неприятности с русским Анархистом!
-Слушаю вас герр Вагнер -насторожился инспектор, проблем у него итак хватало.
Старший Надзиратель, набирая значимости, театрально помедлил....
-Эта скотина сошла с ума! Фигурально, слетел чердак… этот нелюдь убил! моих людей… почти.
-?! — издал неопределенный возглас герр Надзирающий.
-Докладываю герр Шмерке! Гюнтер, Отто и Ганс в госпитале. Анархист закоченел в камере — щелкнул каблуками Старший Надзиратель. Герр Шмерке смог, наконец, взять себя в руки:
-Что за бред Феликс? Убил, чердак… закоченел. Докладывайте по-существу!
-херр Инспекторобервахт! Вам лучше это увидеть...

ГОРИ. КАРТЛИНИ.

-Хужанбандит! Смотри мне в глаа-за, сказал! — Симо пытался загипнотизировать полугодовалого кавказца. Щенок отводил глаза и Симо крутил его за обрезанные уши:
-Говори своё числоо зверррь! — пёс упираясь передними лапами, пятился, пытаясь освободиться.
-Всё, Хужан! Место Хужан! — Симон вытолкал пса за дверь и вернулся к чтению дедовых тетрадей:
«Ис-ти-на три… » — с трудом разбирая армянское письмо, читал он- «Истина -Триедина (в вере души, смысле рассудка и воле выбора)» — и подпись диак Петросянъ. «Что бы это значило?» — подумал Симо.
Симоне затаил мрачную обиду на Сурб Овсеп, а заодно и на всю христианскую церковь. В глубине своей маленькой души, он считал себя неотъемлемой её частью. В его памяти сохранился образ Деда — его благочинная окладистая борода, пропахшая ладоном… Симо больше нечего не помнил. Дед часто являлся во сне в праздничном пурпурном облачении с золотым крестом и книгой: «Симон! В этой Золотой Книге написано — Ты будешь жить сто лет!»
Теперь его выгнали. Нежданная радость задурив голову на неделю, обратилась обидой и обделенностью. Последнее чувство привело в кладовку, к дедовым тетрадям. Первые записи относились к его молодости и были пугающе непонятны. Симо хромая армянским, путаясь в графемах, настырно постигал «триединую истину»:
-Так, где это было?.. — играя с псом, он потерял абзац… Потеряв нить, он вдруг ощутил неуловимое изменение. Ему показалось, что он видит себя со стороны. В душе разлилось ощущение чего-то нового, счастливого. Чувство погасло также быстро, как и его послевкусие… Симон нашел потерянный абзац -
Сверху шел нечитаемый греческий текст. Симо скользнул по нему взглядом — смысл написанного стал ему понятен! Понятен, в глобальных, неизмеримых подробностях. Армянские буквы полились сами собой, складываясь в глубинные знания древности. К середине тетради он осознал, что читает на древнем грабаре. Соприкоснувшись с этой мудростью мироздания, Симон испытал дикий мальчишеский восторг. С тех пор, его личный, ограниченный кладовкой, мир, безгранично возвысился над тленом.
«Тлен» этого не знал. С зазнавшимся Косым, быстро и больно разобрались во дворе. Оставшись в гордом одиночестве, Симо слонялся по-окрестностям Гори-Цихе. Смотрел сверху на город, лелея свою Тайну.
Там в крепости, судьба окончательно свела его с Рябым Сосо.

БЕРЛИН тюрьма Маобит.

Камо очнулся на полу каземата. Он лежал в луже крови и блевотины.
-Сурб Астватс! — впервые за много лет Камо вспомнил имя Господа. «Что это было?»- Он содрогнулся вспомнив пульсирующие глаза и греческую какофонию. «Неужели я сошел с ума?» — Симон помнил взрыв мыслей. Голова болела, как отработавший свое барабан.
-веруртайлен Хёнде!арестант руки! — откинулась кормушка, по крышке в нетерпении била ладонь:
-Шнель, шнель. Камо послушно просунул руки, их заковали в кандалы. Лязгнула дверь. Цербы, деловито несмотря, заковали ноги. Повели по бесконечным коридорам Маобита.
Камо перевели в тюремную больницу. Лазарет находился в основании пятилепесткового веера тюрьмы. Разительным отличием палаты являлось окно. Убранное двойной решеткой, в глубине бойницы, оно, выходило во внутренний двор, вровень, в край колючей тюремной стены.
ххх
Камо не мог успокоиться. В его жизни было много такого, от чего можно потерять голову. Он видел много смертей, убивал не раз сам, но сейчас, он столкнулся с чем-то потусторонним. И потом, его воспоминания приобрели другой характер. Это была, уже не его жизнь. Симон пытался читать дедовы тетради, но зарубился уже на слове «Истина», и потом — Грабар! Симо тогда и современное-то письмо знал туго. Его никогда не били за зазнайство. В Симоне этого не было. Он просто не мог изгоем бродить у горицихе. В русский квартал ходили драться. Создавалось впечатление что какой-то безумный писатель, нанизывает на канву его жизни, что-то свое.
«Только то твоё ценно, в чем есть ты сам» — всплыли в памяти слова Гии Враци. «Сколько в этом мне — моего?» — мысли мешали заснуть. Он помнил себя. Отчисление из бурсы было для него благом. Чувство отверженности церковью, возникло уже в зрелом возрасте. Покоробило воспоминание о Рябом Сосо — не было этих любезностей. Камо ворочался. Тяжкие сомнения не позволяли вполноте оценить мягкость больничной кушетки. Он встал посреди палаты.
«Эх Гия, Гия… где ты теперь?» — Камо изредка получал весточки от чудака. На конвертах лежала пыль пирамид, вавилонских руин и смрад калькутских ашрамов.
Неожиданно для себя Камо воздел персты к Господу. Голова блаженно откинулась на бок, глаза почтительно опустились долу. Очерченное простертой рукой, пространство, закружилось вокруг него бесконечными, танцующими полосами…


Теги:





0


Комментарии

#0 23:22  06-08-2012Инна Ковалец    
Угрюмый небритый зверь с дикими углями глаз(с) Чего?
#1 00:06  07-08-2012Knopka    
а ведь это живой человек был.
#2 02:58  07-08-2012АраЧеГевара    
Инна Ковалец. Угрюмый небритый зверь с дикими углями глаз. (с) а чо смущает?
#3 03:03  07-08-2012АраЧеГевара    
Knopka да, как и И. Муромец, А. Попович, Чапаев, Котовский, Махно итд одним словом фольклёр народнае сказаниё
#4 03:07  07-08-2012АраЧеГевара    
А Камо- так ваще армянский эпос
#5 03:17  07-08-2012Knopka    
все эти фигуры прошли через так сказать цензуру власти. их покрасили: этот черный, враг, этот белый, хороший. а уж потом трудился народ, создавая частушки и анекдоты. эти политические фигуры были высечены по-живому, их поставили на службу обществу. жутковато, конечно, думать, что кто-то может вывернуть твою жизнь так, как удобно политическому режиму. вот от чего не по себе.
#6 03:30  07-08-2012АраЧеГевара    
Да, роль личнасте в истории исчо никто неотменял, хоть и вымышлинаю
#7 04:47  07-08-2012Дмитрий Перов    
читаю
#8 12:40  07-08-2012АраЧеГевара    
Спасиба Дима. Фтыкаю
#9 16:52  07-08-2012Atlas    
ничо так, выпукло

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
02:38  19-02-2018
: [29] [Графомания]
Свой угол - это хорошо. Особенно в Москве. Речной вокзал, верх зелёной ветки. Ебеня, конечно, но окраина столицы всё лучше центра мухосранска.
Бабу бы ещё.
Эти три слога - Ба-Бу-Бы - были, наверное, первыми членораздельными звуками, которые произнесли наши пещерные прародители....
Быль.
Однажды бывший водитель СОБРа Иван Максимович (ныне пенсионер средней степени почетности) проснулся хмурым. Точнее как, он совершенно не собирался вскакивать ни свет ни заря, даром, что свое оттарабанил и хотелось утренней неги, но его к этому принудил чей-то настойчивый звонок....
17:11  15-02-2018
: [8] [Графомания]
Белый призрак шагает под ветром,
И снежинки нещадно секут.
Он несет мне кулечек заветный
С леденцами предсмертных секунд.

В рот положишь, и будет так сладко.
Я - мальчишка, а он - Дед Мороз.
И куда-то плетется лошадка,
Все везущая хвороста воз....


СЛЕПКИ ПАМЯТИ

1. Все два года войны я, как надо служил.
И почти перед самой заменой,
Пулемётчик в горах весь наш взвод положил.
Мне же пулей разбило колено....
День третий.
Меня разбудили голоса и смех. Я лежал на кровати с балдахином, обложенный со всех боков подушками и укрытый красной шелковой простыней. Кто-то все-таки позаботился о моем бесчувственном теле и не оставил спать на холодном мраморе, на газоне или на дне бассейна....