Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Графомания:: - Белая удавка. Сёма

Белая удавка. Сёма

Автор: brunner
   [ принято к публикации 13:53  07-08-2012 | Инна Ковалец | Просмотров: 687]
Инна Александровна

Через пару дней, в ту тёмную квартиру в закутке старого кирпичного дома, где собирались господа интеллигенты, Инна Александрова Масеннус зашла не одна. С ней появился молодой человек, лет двадцати пяти, тот самый прибывший из столицы Семён Иванов, или, как его называли многие, Сёма. Это был мужчина среднего роста, крепкого телосложения, волосатый и бородатый. Глаза его как будто насмешливо смотрели на собеседника, несмотря на это он часто улыбался и довольно располагал к себе. Борода его отрастала через час после бритья. Вообще, обилие тёмных волос на лице его и теле, свидетельствовали о неславянском происхождение, что же, впрочем, не мешало ему называться русским именем и фамилией.
Сёма был довольно притягателен для женского пола, именно тем, что он был «настоящим мужиком» — никогда не отказывался от работы, делал её с большим энтузиазмом, если это касалось и обычных домашних дел или его профессии – медицины. Приятен дамам он был ещё и потому, что большинство женщин, всё же, любят мужчин именно за эту нарочитую мужественность, ярко подчёркнутую волосатостью и коренастым телосложением, а не за красивые глаза Несмотря на это, Семён не был охотником до женщин, он втайне мечтал о крепкой семье, красавице-жене и умнице-сыне. Поэтому многим дамам оставалось лишь вздыхать за глаза.
Приятен был он и мужчинам, отмечавшим его эрудицию, ум, и скромность. Многие находили в нём хорошего собеседника, не только по вопросам медицинским. Он также хорошо знал три языка, и подумывал уехать заграницу до революции. Однако не вышло, он остался в России, получал три копейки, пробовал спиться, но почему-то не получилось. Так и жил Сёма, пил немного грузинского вина и лечил людей, тихонько посмеиваясь про себя.

Его встретили радушно: врачей в городе не хватало, мужчин тоже, поэтому с первых дней пребывания его окружили заботой и покровительством. Первые дни Сёма решил пожить у тётки, т.к. не очень обращал внимание на её сложный капризный характер; она готовила ему какую-то нехитрую еду, а он развлекал её разговорами и пересказывал новости из столицы.
Когда пришёл он в квартиру и увидел «господ интеллигентов», он не очень удивился, потому что в Москве скучал, и ему часто приходилось проводить время в компании неких своих друзей, о которых, впрочем, речь пойдёт ещё позже. Про себя Сёма отметил, что все эти люди, сидящие в тёмной квартире, — «честной сброд», но был вежлив и обходителен. Уже через пять минут после пребывания, он смеялся и принимал живое участие в разговоре «о белых винах из страны Луары, которые сейчас в страшном дефиците».
В разговоре его называли не иначе как Семён Сергеевич, впрочем, он настаивал, чтобы его именовали просто Сёмой. Дамам, как обычно, он понравился очень и некоторые из них тут же принялись его обхаживать. Он был довольно любезен к ним, но особо комплименты не делал, держал себя немного отстранённо, что всё-таки не мешало стать ему всеобщим любимцем.
Он пил, но не пьянел, говорил, но не заговаривался, подшучивал, но не ехидничал. Мало кто знал, что за смешливой оболочкой скрывалась довольно романтичная душа, тонко сопереживающая русскому народу. Его сосчитали либералом и прогрессистом, на самом же деле он был ретроградом, и вообще, человеком крайне консервативным во всех вопросах, кроме науки. Сёма, впрочем, мнение о себе переменять не желал, ему было всё равно.
После третьего бокала «настоящего шампанского», что он принёс, его стали просить рассказать про свою жизнь и мысли его, касательно Российского государства и судьбы его. Вот приведён рассказ его:

«Вообще, господа, признаться, жизнь моя не так трудна, и мне не так уж и плохо живётся, я благодарю Бога за то, что у меня есть и не очень стремлюсь к лучшему. Лучшее – враг хорошего. Кто это сказал?» – он почесал затылок и начал массировать виски. «Это, наверное, главная проблема русского народа – не желать лучшего, или желать, но не делать. Я говорю русского и подразумеваю не русского по происхождению, а русского по менталитету и духовному уровню. Ведь русским может быть и немец и поляк, и лицо кавказской национальности. Да, русской крови во мне меньше половины, что впрочем, не мешает мне быть русским по духу. Я эдак в лет двенадцать Стравинским заслушивался, к годам четырнадцати-пятнадцати, помнится, прочитал всего Фёдора Михайловича Достоевского, не хочу хвастаться, правда. Но вы мне всё-таки скажите, если корите меня за «нерусскость», много ли «русских» хоть пять книг наших великих классиков прочитали? Тогда вообще были ужасные времена, безграмотность и бездуховность крайняя. Россия, как и весь мир, опускалась в пучину разврата. Однако это не мешало мне ходить каждое воскресенье в церковь, не примите как хвастовство, опять же… Конечно, тогда мне хотелось бы жить в России, как в Европе, тем не менее, я понимал, что в этом случае можно будет попрощаться с Русью, как с культурным феноменом; началась бы деградация населения. Слава Богу, что всё пошло иначе. Помните, когда всё это началось, вся эта симфония с господином Президентом, царствие ему Небесное? Всякие лошадки там, аттракционы разные. Зима, холод, тысячи людей на улицах, поднятие духа, лидера не могли найти, как же… Я был тогда на Б-й площади, был ради интереса. Так, кажется, ещё в 1824 году ходили, просто посмотреть… Всё-таки я не чувствовал духовного единения, ощущения перемен. Я чувствовал лишь людей, странных людей. Они выдавали себя за культурных, но это была лишь оболочка. Не хочу произносить слово, которыми их тогда называли, я за чистоту русского языка. Вот этих людей было большинство. Были идеалисты. Помните, когда это закончилось? Зима прошла, да, они стояли при минус тридцати, хе-хе, Россия, как-никак… Они были стойкие. Потом весна — опять лошадки, аттракционы… Всё было чисто, вроде как, да? Хе-хе… Вот и успокоил их, господин Президент, царствие ему Небесное». – Сёма улыбался, и глаза его смеялись. «Весна прошла, лето прошло… Помните, господа, разгул клерикализма, какие-то непотребные выходки в церкви, скандал с антипатриархом? «The Moscow Shopper» писал тогда, мол, патриарх – блудник, частицы какие-то. Хе-хе… Ну а потом пошло-поехало. Н. и У. посадили, арт-группу посадили, Г. Г тоже… Штрафы, обыски в два ночи, «откройте, ФСБ». А потом Интернет накрыли! Вот хохма-то была! «Великая русская Интернет-стена»! А это вы зря делаете, господин.» — сказал он кому-то, увидев, что тот ковыряет родинку. «Сайты стали закрывать, один за другим, потом заблокировали социальные сети, открыли свою, которую прослеживало ФСБ… Хохма-то! Литературу уничтожали! Культура вся отдана была Н. М., он, дескать, знает, что для русского хорошо, царствие ему Небесное, тоже. Впрочем, тогда вот и стали уходить в подполье, это было даже мило, как у Ленина с его «Искрой», романтика была… Мне даже предлагали, хе-хе… Сейчас бы, если согласился, был бы наверное олигархом. Или наоборот, не сидел бы здесь. Я следил как бы сверху, не вмешиваясь, симпатизировал оппозиции, конечно, кто ей не симпатизировал. Но на этом ограничивался. Поэтому жив, но в нищете сейчас. Н. и У. сразу смекнули, что эволюция не возможна, в России возможно только быстро и сразу. Да, для русских только революция! Это аксиома! Какое постепенное развитие, смеётесь? Круши, ломай, русский бунт, все дела! Перешли к действиям, сначала мирные забастовки, потом милиция на стороне оппозиции, потасовки, драки, первые выстрелы и жертвы… Вот тогда романтика пропала. Я боялся, что будет «арабская весна». Получилась «русская зима» — долгая, беспощадная, лютая, всеубивающая. Ещё хуже. Что я тогда делал? Тоже, что и все равнодушные – жил. Да разве не живётся-то? Ещё как! Жизнь такая штука интересная… Хе-хе… Смотрел новости, сводки о тысячах раненных, пил вино, кушал, любил… Всё как у людей! А вы что делали? Разве не это же самое? Я вас не обличаю… Я никого не обличаю… Да… Хотя уже поздно… Мы пойдём, наверное, да Инна Александровна?»
Инна Александровна кивнула, и они тихонько вышли и проследовали к своему дому.


Теги:





0


Комментарии

#0 23:05  07-08-2012Инна Ковалец    
Какой же у вас, автор, тяжеловесный слог, блядь…
#1 14:25  08-08-2012Голем    
чем надо брицца чтобы через час борода отрастала..
аффтар разучил бы ты слово опзатсы
слог близок к трудно-классическому, но такой выбор требует стремительного домкрата
иначе всех на третьей странице усыпишь нахх
#2 14:26  08-08-2012Дмитрий Перов    
не, не смог
#3 17:49  08-08-2012brunner    
Инна Ковалец,
Старался писать «некакбыдло».
#4 17:50  08-08-2012brunner    
Знаю, что пишу хy*тy, однако что-то несёт. Пожалуй не буду здесь публиковать это, в стол теперь.

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
10:46  23-07-2017
: [13] [Графомания]
Стены дома красят светом
Солнца первого лучи
Поздней ночью в доме этом
Человек навек почил

Снизу вверх на челядь глядя
Бледнолиц и отрешён
Прохрипел - Дождались, бляди
И тихонько отошёл

Хоть над ним три дня шаманил
Медицинский светоч, но
Даже и его стараний
Было недостаточно

Просто время наступило
У одра - лакеев сонм
Тупо пялятся в мобилы
Кто в самсунг, а кто в айфон

Не горюют лизоблюды
И семья хранит покой
Лишь рыдает прачка Люда
Так...
13:20  22-07-2017
: [11] [Графомания]
Ну что,
Точка.
Занавес бумажных штор,
Ни крика ни строчки,
Затихший шторм,
Обрыв
И пропасть,
Сердце пробив,
Злая новость
Затянула петлю.
И письма летят,
С одним лишь словом "люблю",
Тебя все простят,
Не поймут,
Мир сломлен и смят,
Жить , непосильный труд....
10:25  20-07-2017
: [8] [Графомания]
Бомжовость не была для Васьки чем-то мучительным и нисколько его не оскорбляла. Он воспринимал это своё житиё как альтернативу окружающему рекламному рабству.
«Настоящее, на него ведь надо решиться, - рассуждал Васька. - По крайней мере, я никому ничего не должен»....
15:37  19-07-2017
: [20] [Графомания]
Я провожал тебя к дому от Сретенки
По полутёмным, холодным дворам
Греемый мыслью о будущем петтинге
Переходящем в орал

Изредка дума занозою вкрадчиво
Одолевала мой разум, свербя
Будет ли всё это стоить потраченных
Денег на выгул тебя

Чем растворяться в немом восхищении
В призрачной мгле твоих глаз голубых
Лучше б у тачки развал со схождением
Отрегулировал бы

Не искушен я в любовной риторике
И не научен лить в уши елей
Да и стремны эти тихие дворики
Не...

На столе сигареты, закуска, и хлеба ломоть
За окном чернота, и от ветра орешню качает
Мы сидим, распивая малиновку, я и Господь
Задаю ему сотни вопросов, а он отвечает

Терпеливо толкует о жизни святой, до зари
Осуждает поступки и часто незлобно серчает
А потом говорит -«Если жить не умеешь — умри!...