Важное
Разделы
Поиск в креативах
Прочее

Было дело:: - Восходящие потоки - роман, 26 глава

Восходящие потоки - роман, 26 глава

Автор: вионор меретуков
   [ принято к публикации 01:54  18-11-2013 | Na | Просмотров: 369]
Глава 26

Прошла неделя. Я приступил к написанию романа. На этот раз я не стал формировать его в голове, разбивать на главы и мучительно подбирать нужные слова… Я хотел писать, не очень-то задумываясь над смыслом. Я хотел въехать в воображаемый мир без предварительной разведки.

Я вооружился перьевой ручкой и стопкой бумаги. Настроен я был весьма воинственно. Начал я с того, что написал: писатель – это пророк, откровения которого столь же целительны, как клюквенный морс в знойный августовский день.

Написал и задумался. Хотя не хотел этого делать.

Разумеется, грубейшая ошибка – начинать с открытого нравоучения. Но я вовремя остановился, кое-что подправил и изловчился обратить нравоучение на себя. Написал и несколько раз с удовольствием прочитал.


«Иногда полезно держать в голове некие банальные истины. Тогда у тебя появляется шанс устоять на мостике, называемом жизнью.

Эти истины придуманы разными людьми и в разное время. Вряд ли это настоящие истины. Но без них не обойтись, ибо они помогают сохранить равновесие на этом шатком мостике, который раскачивают силы, чья природа имеет явно инфернальное происхождение.

Мы знаем, что ложь – это плохо. Это истина. Но есть ложь во спасение. Это тоже ложь. Но ложь во спасение – это хорошо.

К чему это я? А к тому, что все наши рассуждения, чего бы они ни касались, сводятся к одному: к безнадежной попытке уцепиться за убегающее время. И это наша самая страшная ошибка. Надо не цепляться убегающее время, а стойко и хладнокровно встречать время надвигающееся.

Конечно, нам бы хотелось, чтобы нынешнее поколение молодых людей было образованней и нравственней предшествующего.

Сейчас, в век двадцать первый, это особенно важно. А важно потому, что этот век, обрушившись на человечество со всей своей научно-технической революционной силой, раздавил те остатки независимого сознания, которые худо-бедно еще сохраняло наше поколение.

Техника, прогресс выдавливают из современного молодого человека духовную силу. Ум заменяется некоей информационной мешаниной и слухами о последних достижений науки и техники в области быта.

Без компьютера теперь никуда. Головы забиваются информацией второго сорта. И эта информация подается как наиважнейшая. Если ты не знаешь, с кем спит Бритни Спирс, ты не современен и с тобой не о чем говорить...»



Я отложил ручку в сторону. Поднял глаза и увидел серую крышу «Савоя». Я вновь был во Флоренции. В той же гостинице и даже в том же самом номере. Но на этот раз я был один. И пока мне это нравилось.

Мой скверный итальянский никого не удивил. Так же как не удивил и мой итальянский паспорт на имя Паоло Солари. Казалось, это должно было вызвать если не подозрения, то, по меньшей мере, вопросы.

Но, как и год назад, когда я пребывал здесь с очаровательной подругой, так и сейчас никто ни о чем меня не спрашивал. Интересно вот что: как только я, говоря по-итальянски, запинался, прислуга тут же переходила на английский. Клиент — он на то и клиент, чтобы ему во всем угождать, особенно в страшные времена всемирного финансового кризиса, который многое поставил с ног на голову.

Вчера весь вечер я бродил по городу. Остановился на площади Синьории как раз в том месте, где меня годом раньше поразил столбняк, — это когда я думал о том, что вижу площадь Синьории в последний раз.

Я решил попробовать поиграть с судьбой в жмурки. Вернее, в русскую рулетку. Только без рокового патрона. То есть со стопроцентными шансами уцелеть.

Я решил, что площадь Синьории подходит для этих целей как никакая другая.

Итак, начнем. Можно ли искусственно сконструировать жизненную ситуацию, доверившись не интуиции, а разуму? Помнится, у отца я вычитал что-то похожее.

Как и год назад, я стоял на тех же камнях и рядом с теми же фигурами мраморных и бронзовых богов и пытался заново вызвать в себе смешанное чувство беспредельной тоски и сопричастности ко всему, что жило и живет вокруг меня.

Я простоял как истукан не менее получаса. Ко мне стал подозрительно присматриваться уличный артист, изображавший живую статую Нерона. Он, видимо, опасался, что я намерен покуситься на его примитивный бизнес и лишить его семью пропитания.

Повторяю, я простоял не менее получаса. И никаких острых,
невиданных ощущений не испытал. Ничто в моей душе не откликнулось на вызовы времени, застывшего в недоумении. Я добился лишь того, что у меня отекли колени.

Снявшись с места и влившись в толпу туристов, я спокойно обдумал результаты эксперимента.

Я пришел к выводу, что в шкуре человека помимо души сидит еще и некая посторонняя субстанция, к советам которой не всегда стоит прислушиваться.

Когда-то один отчаявшийся мудрец сказал, что нами и миром управляет либо абсурд, либо высшая сила, понять логику которой не дано никому.

Кстати, о логике. Я вспомнил, как недоумевал один мой приятель, когда в авиакатастрофе погибла его юная жена с годовалым сыном. Он все пытался понять, кому понадобилась смерть невинного младенца (кстати, с женой ему было все понятно). Он так долго размышлял над этим, что свихнулся и закончил свои дни в доме для умалишенных.

Впрочем, обо все этом я уже когда-то читал… Я говорю о попытках людей докопаться до мотивов, до, так сказать, резонов высших сил.

Теперь, на древней площади, утыканной каменными идолами, я пытался продраться сквозь привычные понятия о теле и душе и понять логику силы, которая некогда на этой же площади позволила мне ощутить себя тоскующей частью огромного, вечного и прекрасного мира.

Но я ничего не почувствовал. Не почувствовал – и все тут. И это было главное.

Но мне было легко на душе. После полугодового заточения даже такая малость, как возможность перемещаться в пространстве в любом, произвольно выбранном направлении, представлялась мне сказочным счастьем.

Я посмотрел по сторонам. И тут мне почудилось, что за мраморной колонной возник знакомый с детства острый профиль, я увидел глаза, печально глядящие вдаль… Отец!

В голове зашумело, вместо людей вокруг меня закружились какие-то неясные тени, голоса слились в единый звук, похожий на рокот прибоя.

Наверно, на миллионную долю секунды я лишился сознания. Придя в себя, я бросился к колонне, к призраку, который был для меня дороже жизни. И тут же понял, что делать ничего не следует.

Мрачный и растревоженный, я вернулся на площадь Республики и расположился в американском ресторане, под распылителем холодной воды. Заказал огромную, похожую на призовой кубок вазу с мороженым, кофе и бутылку виски в ведерке со льдом.

Официант посмотрел на меня расширенными глазами, но принес все, что я заказал.

Я сел так, чтобы видеть окна своего номера. Я знал, что напьюсь, и хотел, чтобы это произошло неподалеку от отеля.

Я надеялся на мимолетное знакомство. Женщина бы сейчас не помешала. Но прежней уверенности в том, что приключения всегда рядом, стоит только протянуть руку, — у меня не было.

Мороженое начало таять. Я налил себе виски. Выпил.

Налил еще… Мне стало очень тепло. Жар исходил из недр организма.

Со мной такое уже бывало. В клинике. Накануне обследования, которое должно было установить, сколько мне осталось… Я тогда подумал: Господи, только бы не сейчас, только бы не сейчас! Ах, если бы мне Господь дал еще хотя бы год…

Мне казалось, что год – это не мгновение, растянутое на 365 дней и ночей, а бессмертие. Я лежал на операционном столе… И чувствовал, как зонд, буравя телесную ткань, проходит по сосуду от бедра к сердечной мышце, в которой в этот момент сосредоточилась вся моя жизнь.

Именно тогда я понял, что у меня есть душа и что душа и сердце это одно и то же. Я был в сознании и с надеждой взирал на врача. А он, сосредоточенно смотрел на экран монитора и видел мою душу…

«Не волнуйтесь, — говорил он, — сейчас вы испытаете нечто необычное… Приготовьтесь. Это не больно. Просто это необычно…»

Тут он на что-то нажал, и внутри меня полыхнуло животворное нежное пламя. Жар разлился по телу, потом затих… «Повторяю…» И опять жар!

И тут я понял, что все будет в порядке, что смерть не наступит ни завтра, ни послезавтра, что мне дана отсрочка… А еще вчера мне говорили, что нужна операция… Митральный клапан ни к черту, сердце сдает… Нужна срочная операция, иначе… Да, операция… исход, процент, будь он проклят, невелик… Господи, как же мне было страшно!

Врач, побаловавшись с моим сердцем, выключил монитор и подмигнул мне.
«Ну что, доктор, жить буду?» — спросил я хриплым голосом.

Врач осклабился: «Казнь откладывается».

Я готов был его расцеловать. Хотя поначалу он мне очень не понравился.

Накануне он заходил ко мне в палату. Мне показалось, что у него не все дома. Это случается с медиками, которые каждый день общаются с обреченными.

Он шумно вошел и присел на краешек кровати. Я отложил книгу, которую пытался читать весь день. Я осилил только полстраницы. Трудно читать перед возможным смертным приговором.

«Как бы вы хотели умереть?» — безмятежно спросил он. Я вздрогнул и сглотнул слюну.

«Ну и вопросики у вас, однако».

Он пожал плечами.

«И все-таки, как?»

Я тоже пожал плечами: «Без страданий. Желательно во сне…»

Врач поморщился.

«Пошлая смерть. И покаяться не успеете… Во сне! Кхе-кхе… Это значит, умереть и не спросить напоследок, зачем жил?»

Он взял мою книгу в руки. Взглянул на название. «Мадам Бовари». Врач покрутил головой.

«А вот этого не советовал бы. Вы бы еще «Смерть Ивана Ильича»…»

Я нашел в себе силы грубо возразить:

«Вы что, с ума сошли? Приходите к больному…»

Он мягко улыбнулся:

«Не просто к больному, а к смертельно больному…»

«Еще одно слово, и я… Сил у меня хватит…» — я приподнялся на кровати.

«Вот такой вы мне нравитесь! — он встал. – Мне почему-то кажется, что никакой операции вам не понадобится. По крайней мере, в ближайшие… — он на миг задумался и, прищурившись, посмотрел на меня, — в ближайшие лет пять, даже семь вы можете жить спокойно, а пять лет, уж не говоря о семи, это, батенька, целая жизнь. М-да, таким образом, повторяю, вы можете жить в свое удовольствие, то есть спокойно продолжать вести свой прежний предосудительный образ жизни… Впрочем, на всякий случай, чтобы окончательно убедиться в том, что с вами все в порядке, завтра утром проведем обследование… мы проникнем в заповедные зоны вашего сердца, вашей души, так сказать, туда, где вы храните ваши постыдные тайны… — он захихикал. — Кстати, до утра ничего не ешьте».

И он степенно направился к двери.

В ночь перед обследованием я не спал ни минуты. Несмотря на две таблетки снотворного. И слова врача о предстоящих пяти или даже семи годах спокойной жизни. Я ему не верил. Мысль о том, что, возможно, уже недели через две мне будут вскрывать грудную клетку, вынимать сердце, была нестерпима. Стоило мне закрыть глаза, как перед моим взором представал хирург, который резиновыми лапами мял мое окровавленное сердце.

Я не верил, что выживу. Тем более что процент, и вправду, был невелик.

Той ночью я подумал, что если бы еще совсем недавно мне сказали, что мне остался год жизни, я бы сошел с ума от ужаса. А теперь я был бы рад этому году, как бесценному подарку. А уж если семь лет!.. Я молил Бога: Господи, только не сейчас, только не сейчас!

…Я посмотрел по сторонам. За соседним столиком пила кофе тучная женщина лет тридцати. Вид у нее был скучающий. Я мог поклясться, что она ждала любовника, с которым решила расстаться. И к которому она уже не испытывала ничего, кроме вялого интереса.

Женщина заказала кофе, и тут к ней подошел молодой мужчина. Он равнодушно поцеловал ее в голову и сел рядом.

Через короткое время к ним присоединилась еще одна женщина. Дамы защебетали.

Мужчина посмотрел на меня. Вернее, окинул взором меня и мой столик. Увидел бутылку виски в ведерке.

Тут он заметно оживился и даже потер руки. Подозвал официанта. Сказал ему что-то.

Официант уже ничему не удивлялся. Не прошло и минуты, как перед мужчиной выросло посеребренное ведерко с бутылкой граппы.

Граппа весьма серьезный напиток, он требует к себе уважительного отношения. На моих глазах мужчина выдул бутылку граппы менее чем за час, запивая ее минеральной водой.

В его поведении не произошло никаких изменений. Он редко вступал в разговор со своими дамами, полностью сосредоточившись на процессе питья. Я невольно им залюбовался. Обожаю профессионалов.

Я почувствовал, что пьянею. Опять внутри меня возник благотворный жар.
Я перестал отгонять мысли об отце.

… Все случилось ровно десять лет назад. Как-то под утро я вернулся домой с какой-то попойки и нашел квартиру пустой. Так бывало и прежде. Отец ненадолго исчезал. Потом возвращался. Лицо его после этих исчезновений бывало загадочным. Но на этот раз я сразу понял, что отец исчез окончательно.

Отец был замкнутым человеком.

В последнее время у отца появились деньги. Кто-то сказал мне, что отец играет. И играет удачно.

У нас были разные жизни. Мы редко беседовали откровенно. Были ли мы с отцом разными людьми? Не знаю… Но когда я читаю его записи, мне иногда кажется, что это написано мной и про меня.

Я протянул руку, извлек бутылку из ведерка, обтер ее салфеткой. Салфетка стала прохладной и слегка влажной. Открутил пробку, налил себе полстакана. Вернул бутылку на место. Положил в стакан четыре кубика льда. Подождал, с удовольствием наблюдая, как кубики оплывают и становятся гладкими.

Я поднес стакан к губам и стал медленно пить. И тут со мной произошло нечто невероятное. Хмель вдруг полностью вылетел у меня из головы. Будто я выпил не виски, а некое патентованное снадобье, вроде универсального «протрезвителя».

Все предметы, до этого слегка размытые, обрели четкие очертания. Это насторожило меня. Говорят, такое бывает с начинающими алкоголиками.

Я посмотрел по сторонам. Опять мне показалось, что я вижу острый отцовский профиль.

В бутылке еще оставалось виски. Я не стал его допивать. Я расплатился и вышел из ресторана.

Я поднялся к себе и лег спать. Несмотря на то, что с площади неслись шумы ночного города, песни, распевавшиеся истошными голосами, электронная музыка и гвалт подвыпивших гуляк, уснул я сразу.

Проснулся я посреди ночи. От рабского желания подчиняться чужой воле. Мне нужен был совет, от которого я не смог бы отвертеться. Даже если бы хотел. И я знал, где могу найти этот совет. В записной книжке отца. Среди словесного мусора, который отец выдавал за откровения.

Я возжег светильник – вернее ночник, похожий на лампаду в спальне деревенского священника – устроился на кровати поудобней, положил на колени тетрадь и приступил к чтению.

Я лежал на огромной двуспальной кровати, хранившей, наверняка, немало любовный тайн. Окно было распахнуто, и в комнату долетали звуки живой жизни: музыка, смех, голоса. За окном шумела и бурлила Европа, а я читал, читал, читал...



«Я был излишне впечатлительным, романтически настроенным молодым человеком. Мне хотелось верить в идеалы. А идеалы то и дело фальшивили. А уж то, во что верил мой революционный отец, вообще не выдерживало испытаний на прочность, потому с каждым годом все это обесценивалось, рассыпалось, разрушалось от столкновений со здравым смыслом.

Все всё видели. Видел я, видели мои друзья, знакомые. Но нам, по большому счету, было лень задумываться. А задумываться стоило. Но для этого понадобилось бы выворачивать наизнанку свои мозги и души. А это требовало известных усилий, напряжения ума и сердца. А этого-то нам как раз и не хотелось.

Диссидентов и правозащитников среди тех, с кем я пил водку и ухлестывал за барышнями, не водилось. Их таких, как мы, наверно, и состояла большая часть советского общества.

Мы составляли подавляющее, достаточно инертное большинство. Не мы определили и не мы наметили перемены, которые обрушились на страну в восьмидесятые и девяностые двадцатого столетия.

Все это произошло не по нашей воле, а по воле… черт его знает, по чьей воле все вдруг завертелось, преобразовалось, изменилось, встопорщилось, а потом и вовсе развалилось, но вот уже не одно поколение живет в другой стране. Все смешалось: Рейган, Горбачев, Лигачев, Ельцин, волнения в стране, заговоры, приватизация, миллиардеры, Путин.

Мы живем в другой стране. Мы живем в другом мире. И мы стали другими.

В 1965 или чуть позже сильнейшее влияние на меня оказал роман «Мастер и Маргарита».

Познакомился я с ним не совсем обычно.

Дело было так. Зима. Пансионат на Клязьме. Большая компания молодых людей. С нами был забавный персонаж, инженер одного из московских НИИ, некто Киркевич, успешно выдававший себя за Владимира Высоцкого, песни которого тогда уже начали повсеместно звучать, но которого далеко еще не все знали в лицо. Киркевич пел под Высоцкого и пел весьма недурно, аккомпанировал себе на гитаре, срывая бурные аплодисменты и без труда завоевывая сердца красоток из гостиничной обслуги.

Позже выяснилось, что он был наделен еще и талантом чтеца. Он наизусть прочитал нам главу из «Мастера и Маргариты». Это там, где Бегемот и Коровьев развлекают себя потешными безобразиями. Потом — сцену пробуждения Степы Лиходеева. Потом — главу в Грибоедове. И на закуску — главу прощания с Москвой.

Делал он это блистательно. Мы покатывались со смеху. Булгакова, по понятным причинам, мы тогда не знали. Слышали что-то от родителей о «Днях Турбиных», шедших на сцене МХАТа еще до войны, о блистательной игре Яншина в роли Лариосика. И только.

Мы ничего не знали ни о творчестве великого писателя, ни о нем самом. На долгие десятилетия великого Булгакова лишили голоса: он был вырван из нашей культуры. Сейчас это знают все.

Вернувшись из пансионата, мы все дружно бросились искать журнал «Москва», где был напечатан сокращенный вариант «Мастера».

Я читал роман, и внутри меня звучал голос моего приятеля. Никогда потом мне не доводилось слышать столь близкого к Булгакову прочтения его великого романа.

Я слышал, как читали обожаемые мною Яковлев и Филиппенко. Но они даже близко не могли подойти к пониманию того, как надо читать святые строки… А у Киркевича, видно, был талант читать именно Булгакова. Рядовой советский инженер, он явно занимался всю жизнь не своим делом, ему бы в актеры, в чтецы, в булгаковеды...

Булгакова надо начинать читать непременно вслух. Чтобы уловить ритмику, мелодику его медального языка, из которого не выбросить ни слова. Потом эта булгаковская мелодия языка будет звучать в вас всегда. Но сначала – вслух!

Платонова без чтения вслух вообще понять невозможно. Из-за, пожалуй, избыточной перенасыщенности его прозы метафорами, образами, символами. Он чем-то напоминает Джойса, выпавшего из «потока сознания».

Боже, как мы пили! Приехали на неделю, слушали Киркевича, развлекались с барышнями и всю эту неделю проторчали в отеле, бегая только в магазин за водкой. Мы все сваливали на мороз. Поэтому, мол, о прогулках на лыжах нечего и думать.

В последний день, перед отъездом в Москву, поглядывая на так и не расчехленные лыжи, Лепик с грустью произнес незабываемое: «Вот и отдохнули...»



***************

«Молодежь мало читает. Это катастрофа. Но мне говорят, что это просто время такое. То есть время влияет на человека. Наверно, в этом что-то есть. Но и человек влияет на время. Он же его сам и придумал. До появления человека понятия «время» не существовало».


****************

«Сегодня мне открылось, что я правоверный гедонист. Ради чего живет человек?

На протяжении столетий человек задается этим вопросом. А ответить не может. Я же знаю. Когда человек задает себе этот вопрос? Отвечаю: когда у него есть на это время. Или – когда ему плохо. Когда человек наслаждается чем-то или кем-то, ему не до рассуждений о высоких материях.

Если он занят любимой работой, то он самый счастливый из смертных.

Вкусив блаженство от близости с женщиной, он, счастливый, засыпает, и снятся ему океанские просторы и далекий парус на горизонте.

Услаждая себя изысканными кушаньями, человек восклицает: Да-а, вот ради чего стоит жить!

Это и есть ответ...»


**********



«Милочка моя, — говорил он проститутке, — разве можно за это брать деньги?!»
Каждый раз произносил эту фразу по-разному. То ласково, то укоризненно, то возмущенно, то одобрительно, то с восхищением. Никогда не платил за услуги: он, шельма, был настолько артистичен, что ему все сходило с рук».


**************


«Моя сорокалетняя сослуживица, Лидия Васильевна Ерофеева, показала мне фотографию. На ней я увидел старую тетку с зачесанными за уши волосами. Она вполоборота сидела за фортепьяно и щурилась в объектив фотоаппарата. Чем-то она неуловимо напомнила мне Лидию Васильевну. Я спросил: «Это ваша мама?» Лидия Васильевна почернела. «Нет, это я...» Мгновенно я весь покрылся потом. Я пытался как-то робко выкручиваться. Но сказанного назад не воротишь. С тех пор Лидия Васильевна невзлюбила меня и всячески мне гадила...»



****************

«Друг мой Женька Егисерян и его барышня. Предательство, из-за которого я порвал с Женькой. Почему? Я ведь сам потом много раз… Нет, нет! У меня всё было иначе. Я никогда не обманывал, не соблазнял, не обещал, не сулил, так сказать. Мои девушки, мои женщины были многоопытны и расчетливы. Я же был чист, как слеза ребенка».

А Женька?.. Красивая девчонка без памяти в него влюбилась, потеряла голову...

А он, перепугавшись насмерть, спрятался за папу-дипломата, примчавшегося из Вены спасать сына, «вляпавшегося в историю». Девчонка сделала аборт, простила негодяю всё… искала с ним встречи: она нуждалась в его объяснениях. Она по-прежнему любила его. Она никак не могла понять, почему он, которому она беззаветно и трепетно доверилась, покинул ее. Предательство никак не укладывалось в ее голове. Она вообще не могла, наивная дурочка, понять, что кто-то способен ее предать: ведь она такая хорошая, верная, чистая, самоотверженная.

Обмануть такое небесное создание, такая же мерзость, как отобрать медяки у нищего или наступить на лапу щенку».


***************

«Никто не догадывается, каков я на самом деле. Очень многие судят обо мне по моей непривлекательной внешности.

И действительно, если внимательно рассмотреть мое лицо, то первым делом в глаза бросятся апоплексические щеки в суровых сиреневых складках, низкий морщинистый лоб, надменный короткий нос и пресыщено оттопыренная нижняя губа.

Я похож на известный бюст Павла I работы Федота Шубина. Там у императора на лице такое уксусное выражение, словно ему в задний проход вводят клистирную трубку.

У меня ворчливый голос, и часто меня принимают за брюзгу.

И еще, я не терплю возражений, ибо только мне открыта истина. Спорить со мной бесполезно, ибо мои познания практически необъятны: они простираются далеко за пределы обычных представлений о мироздании.

Мои познания настолько широки и глубоки, что меня не могут переспорить не только видные университетские профессора, но и такие мастера полемики, как дворовые чемпионы по игре в домино и завсегдатаи психиатрических лечебниц.

Я не нуждаюсь в оппонентах: я уже всё всем доказал. Но если на горизонте все-таки появляется некий страстный и наивный спорщик, я считаю своим долгом его проучить, то есть уничтожить. Я глубоко убежден, что раздавленный, низведенный до жалкого состояния оппонент – единственно возможный исход любой дискуссии, в которой я принимаю участие.

Для меня главное – это победить соперника. Меня не интересует, прав мой соперник или не прав. Противник должен быть повержен. Я могу спорить по любому поводу. Для меня тема дискуссии не важна. Пусть речь идет о погоде. Или о сельском хозяйстве, в котором я разбираюсь столь же профессионально, как свинья разбирается в марокканских апельсинах.

Словом, всё говорит о том, что я скверный, вредный, злобный, неуживчивый, крайне неприятный субъект.

И только один я знаю, как нежен я внутри, какая у меня целомудренная, ранимая и благородная душа».


********************

«Существует шкала ценностей», — объясняю я терпеливо.

«А мне наплевать, — говорит он и смотрит на меня свысока, — знать ничего не желаю. Мне это не нравится, и все тут...»



*****************

«Любовь в зрелом возрасте – я имею в виду чувство, а не физиологию – противопоказана как мужчинам, так и женщинам».


****************

«О чем я по-настоящему жалею, что не покончил с собой сразу после смерти жены. Я это делаю сейчас, после стольких лет, принесших мне только страдания. До сих пор меня удерживала надежда, что вокруг все изменится, и я сам изменюсь. А ничего не изменилось, все те же унылые дни, похожие один на другой, как листки календаря. Вот мой сын...»



Я задумался. Не это ли и есть то главное, ради чего я проснулся среди ночи?


***********

«Я старею, я чувствую, как душа постепенно отслаивается, отстает от моей земной телесной сущности. Непривычное, омерзительное ощущение. Словно тебя подвесили на крюк и разделывают тесаком».

************


«Жаль, что он умер. Очень жаль. Теперь я уже никогда не смогу плюнуть ему в физиономию...»

**************

«В Милане, на знаменитой торговой улице Монтенаполеоне, сплошь состоящей из роскошных магазинов и бутиков, только и слышно, как туристки кричат друг другу: Рая! Быстрей иди сюда, здесь всё дешевле!»


*************


«Когда я прошу его гасить свет в туалете, он морщится.

Никогда не закрывает за собой дверь.

Он вообще, что-то открыв или раскрыв, никогда этого «чего-то» не закрывает. После себя он оставляет разруху. Открытые и незакрытые бутылочки, тюбики с кремом (кстати, говорит не кремы, а – кремА, с ударением на последнем слоге).

Встает тогда, когда все уже встали и ждут, когда он встанет он. Завтракает тогда, когда пора уже побеспокоиться об обеде.

Вокруг него вечно валяются колпачки от авторучек или ручки без колпачков, скомканные и брошенные бумажные салфетки, раскрытые книги, тапочки, грязные стаканы, надорванные газеты…

Всех, кто указывает ему на это, он называет занудами. Защищает свое право быть неаккуратным, неряшливым с таким воинственным пылом, как другой защищал бы свое право на свободу.

Взять и бросить – это его стиль. В этом проявляется его инфантилизм, право оставаться непослушным, капризным, избалованным ребенком.

Главное для него – чтобы ему всегда и при любых обстоятельствах было удобно и хорошо.

Он вообще не замечает людей. Он их не любит. Но особенно он не любит тех, кто мешает ему проявлять свое неуважение к людям.

Обожает на близких людей перекладывать свои заботы.

Находясь в отпуске, любит звонить матери и сообщать ей о своем плохом самочувствии. Не понимает, что это такое — беречь покой близких людей. Коли мне плохо, думает он, значит, об этом будут знать все мои родные, которые обязаны разделять со мной мои страдания.

Убежден, что знает достаточно много, чтобы с уверенностью судить абсолютно обо всем на свете. На самом деле, туп и зоологически невежествен. Если чего-то не понимает, удивляется и обвиняет не себя, а того, кто объясняет. До всего доходит своим умом. Как известный гоголевский персонаж.

Попроси его назвать имена, известные любому образованному человеку, он удивится: А это еще кто такие?

Причем в тоне его вопроса будут звучать нотка надменного недоверия и недоумения. Мол, коли я не знаю эти имена, так они и не стоят того, чтобы я их знал. И это не моя вина, что я их почему-то не знаю: это их вина, этих неизвестных. Раз они выпали из поля моего зрения, значит, что-то с этими неведомыми субъектами не в порядке. Скорее всего, и знать-то их необязательно.

Он не знает не только, кто такие Лосев, Оден, Леви-Стросс, Кьеркегор, Хайдеггер, Ясперс или Бриттен, но и имена «попроще» ему неизвестны.

Может по полчаса в ресторане копаться в меню. В этот момент для него не существует ничего более важного. Кажется, не еду выбирает, а решает некую глобальную всечеловеческую проблему. Не замечает, что все уже давно решили сложный вопрос выбора, что официант уже четыре раза подходил к столику, что он и сейчас стоит и, проклиная все на свете, топчется как конь.

Посетители поглядывают в его сторону и перешептываются. Соседи по столику чувствуют себя неловко: они сидят рядом и, значит, несут ответственность за идиотизм и хамство сотрапезника. А он ничего не замечает: весь ушел в изучение меню.

Если ты ему на это укажешь, он тебя не поймет. Ему и в голову никогда не придет, что из уважения к людям, с которыми он пришел в ресторан, можно пожертвовать своим аппетитом. Еще чего! (Потом, по его мнению, в ресторане так и следует себя вести. Официант — это тот же слуга, чуть ли не раб, он должен терпеть!.. Сотрапезников же он просто не замечает).

В результате закажет что-то совершенно неудобоваримое. Жалуется, что в каждом ресторане его плохо кормят. Ест медленно, все уже давно закончили, а он, не замечая этого, чавкает, ковыряется в тарелке, развешивает по краям листочки капусты, какие-то ошметки, стручки, кусочки мяса… И говорит, говорит, говорит…

Имя ему – эгоист. Имя ему – хам. Имя ему – легион.

Если хорошенько покопаться, то он сидит в каждом из нас...»


****************



«Мой отец, царствие ему небесное, следил за тем, чтобы я, подрастая, вовремя, «в срок», — читал книги, которые, по его мнению, влияют (и влияют основополагающе) на формирование личности человека.


Книги и люди формировали мое отношение к юмору и мое мировоззрение. Складывающееся мировоззрение, я глубоко убежден в этом, целиком и полностью зависит от понимания юмора.

Юмор – это проходной билет в театр, где постигается жизнь (Написал и понял, что эта максима отдает чванством).

Книги готовили меня к следующим, новым, книгам, новым авторам.

Я читал Марка Твена, Джерома, Кассиля, О.Генри, Чехова, Гоголя… Именно поэтому позже я безоговорочно принял таких разных писателей, как Платонов, Булгаков, Хемингуэй, Ремарк, Искандер, Конецкий, Хэрриот, Джеральд Даррелл, Фарли Моуэт...

Фильмы Чаплина, спектакли по пьесам Островского, Гоголя, Шеридана, Скриба, Шоу, Пристли, постановки по произведениям Диккенса…

Я и мои школьные приятели Юра Осипов и Володя Тюрин уже в третьем-четвертом классе животы надрывали, читая Гашека и Ильфа и Петрова. Причем, убежден, хохотали мы как раз в тех местах, где хохотали взрослые.

Отец, увидев, что я, читая «Швейка», хохочу, впервые посмотрел на меня с некоторым интересом.

Когда мне стукнуло четырнадцать, отец велел мне прочитать «Войну и мир». До этого я смотрел американский фильм с Одри Хёпперн в роли Наташи Ростовой и Генри Фонда в роли Пьера. Фильм меня потряс. Когда я смотрел сцены с Наташей и Курагиным, со мной, тринадцатилетним мальчишкой, происходило что-то невероятное… Много позже, уже после шедевра Бондарчука, я вновь посмотрел тот давний голливудский фильм. И это принесло мне глубочайшее разочарование. Но воспоминания о первых впечатлениях остались в памяти, они заставили задуматься над тем, что и такими воспоминаниями не стоит разбрасываться. Ведь это было чуть ли не первое мое знакомство со сложным миром взрослых.

Кстати, «Война и мир», книга, которую до конца прочитывает один школьник из ста тысяч, была проглочена мною с легкостью, как «Три мушкетера» или «Остров сокровищ».

Примерно в это же время я увлекся западной литературой.
Я тогда впервые заметил, что даже серьезные писатели, которым я какое-то время в юности отдавал предпочтение – такие, как Ремарк, Хемингуэй – любили «пошутить». Их герои в карман за словом не лезли, они всегда были находчивы, оригинальны, предприимчивы, ироничны и остроумны.

Юмор, остроумие, ирония, самоирония… Был явный перекос в сторону веселого, радостного отношения к жизни, в сторону открытости и жадного интереса к новому, неизведанному. Ах, если бы я тогда повстречался с шедеврами Генри Миллера! Как мне не хватало его: «всегда бодр и весел»!

Но у жизни были свои планы...»


**************

«Пришел домой. А там! О, ужас! На кухне – голова профессора Доуэля в кадке из-под квашеной капусты».


***************

«Рассматривал старые фотографии. Отец и Г.Ф. Григоренко. Г.Ф. пережил отца на тридцать лет. Отец остановился. Г.Ф. пошел по жизни дальше. Все более и более удаляясь от умершего друга. Он как бы уходил в другое время.

Смотришь на людей на старых фотографиях, и чувствуешь преимущество того, кто продолжал удаляться в будущее. Странное чувство возникает… эти остановки, эти пересечения во времени полны загадок...»


*****************

«Господь разделил существование человека на две неравные части: на короткую земную жизнь и на жизнь бесконечную, загробную.

Зачем?

Земная жизнь, если верить отцам церкви, дается, чтобы человек, страдая, очистился.

Очень хорошо. Но от себя добавлю, что все-таки жизнь дана не только для того, чтобы страдать.

В земной жизни немало привлекательного. Это и работа, которая приносит радость, это счастье любить и быть любимым, это счастье родителя, воспитавшего достойных детей, это безмерное счастье победителя… короче, на земле некоторым субъектам живется совсем не плохо.

А зачем человеку дана жизнь загробная? Чем он там столетиями занимается? Если жизнь земная не оставляет, как правило, нам времени на скуку, то жизнь за гробом остается не проясненной.

Что там делают души? Пишут стихи? Открывают новые физические законы? Строят мосты через Лету? Изучают геном божьей коровки? Режутся в покер? Возделывают виноградники? С легкомысленными девами хлещут сорокаградусный нектар, закусывая его амброзией? Мастерят сети для ловли пикши? Играют с ангелами в лаун-теннис яблоками гесперид? С утра до ночи молятся? Созерцают просветленные лики других грешников? Поют псалмы?

Церковь на сей счет отмалчивается или отделывается туманными словами об искуплении и прочей белиберде. Похоже, церковь сама ни черта не знает.

Отзываясь столь непочтительно о церкви, я вовсе не отрицаю существования Бога. Я глубоко верю в Него. Если бы у меня не было веры, то моя жизнь превратилась бы в сплошной подвиг: жить и чувствовать, что каждый час, каждая секунда приближает тебя к смерти, и при этом сохранять на лице благостное выражение записного оптимиста, — на это способен либо герой, либо идиот».


***************



«На первый план нынче выдвигается дурак. Он уже возглавляет рейтинги публичных людей. Почти целиком из дураков состоит попса. Дурак участвует (и побеждает!) в телевикторинах. Дурак ведет юмористические передачи. Их с удовольствием смотрит вся страна...

Немало дураков среди нынешней актерской поросли...

Очень много дураков в высших эшелонах власти, в Думе; некоторые депутаты – круглые дураки».


**************

— У ребенка должна быть фундаментальная юмористическая база. Его надо приучать к классике юмора. А для это он должен научиться понимать юмор Гоголя, Твена, Гашека,
О. Генри, Чехова, Булгакова, Ильфа и Петрова… В ребенке надо развивать правильное чувство юмора.

— А как это сделать? И вообще, что это такое – правильное чувство юмора? Ты сам-то знаешь?»

— Конечно, знаю. Если я покатываюсь со смеху при виде указательного пальца Петросяна, значит, я…

— Значит, ты?..»

— Значит, я не получил правильного юмористического воспитания.


**************



«Даже у самых мягкотелых, робких и безобидных мужей хоть раз в жизни возникает желание расправиться с женой.

Харитон пил утренний кофе и краем глаза следил за женой, которая, стоя на коленях, пыталась веником что-то выгрести из-под кухонной плиты.

- Хоть бы помог… — сказала жена с ненавистью.

- Нашла идиота.

- Это точно… нашла. Дура была, когда замуж за тебя выходила...

- У каждого свои проблемы, — откликнулся Харитон и зевнул. Он мог бы и не отвечать, но сегодня ему надо было читать лекцию двумстам балбесов, и стоило перед этим немного размять голосовые связки.

Харитон впервые за долгие годы внимательно посмотрел на жену. Постарела, подурнела. Но главное даже не в этом…

Его взгляд упал на большой кухонный нож.

Харитон закрыл глаза и мечтательно вздохнул…»


***********


«Влезть в то стародавнее время… Я и не подумал, насколько сложно воскресить разговоры, которые велись несколько десятилетий назад. А я помню, как много мы тогда смеялись, помню, что шутки были остры, оригинальны… Но вот воспроизвести все это, оживить и положить на бумагу, чтобы у читателя возникло ощущение свежести, сиюминутности, — задача сверхсложная...»


**************



«Пришла в гости итальянская студентка, очень хорошо владевшая русским литературным языком.

Просидела весь вечер, очумела вертя головой. Почти ничего из того, о чем мы говорили, не понимала. Мы же с легкостью изъяснялись на московском студенческом сленге того времени.

Мой брат, рассказывая какую-то историю, упомянул батьку Махно. Студентка наморщила лобик, поинтересовалась, а кто это такой – батька Махно?

- Батька Махно? – брат на мгновение задумался. Вдруг глаза его озарились, видно, что он сам был рад открытию. — Это вроде… это вроде, как у вас Гарибальди...»


***************

«Раньше литературные негодяи, прежде чем совершить некую пакость, много думали.

Размышлял Онегин, перед тем как пристрелить Ленского, думал Печорин, угробивший Грушницкого, даже Камышев, зарезавший Ольгу, предавался раздумьям… Высоконравственные мерзавцы. Крупные личности. Переживали, страдали, мучили себя, не забывая помучить других.

А теперь? Народишко измельчал. Нынешний герой зарежет, прибьет и спокойно отправится обедать в пельменную. Ни тебе нравственных страданий, ни тебе угрызений совести...»


**************



«Человек и человеческие отношения… Все так перепуталось, перемешалось…

Понятия о чести. Писатель в жизни, и писатель в своих произведениях.

В бытность свою в Бесарабии Пушкин отхлестал по щекам почтенного старика, мужа своей любовницы. И это сошло ему с рук.

В его повести «Дубровский» героиня, выданная против воли замуж за «постылого», отказалась бежать с возлюбленным, потому что навеки отдана другому, которому перед Богом поклялась в верности.

Велико расстояние между нравственностью автора и нравственностью героев его произведений.

Но все жестокие шалости Пушкина забываются, когда читаешь воспоминания его современников о последних часах великого поэта. Поэт проявил мужество и самообладание самых высоких степеней. Словно умирал, страдая от нечеловеческой боли, не молодой изнеженный повеса, соблазнитель и бретер, а закаленный в боях солдат».


*************

«Чеховская «Драма на охоте». Муж Ольги, спившийся, опустившийся человек, но сохранивший человеческое достоинство, которому понятия о чести не позволили из ста бесчестных рублей взять хотя бы рубль и который по этой причине добирался из города до поместья Карнеева пешком.

Игорь Ильинский, выбиравший между дракой и обращением в суд и выбравший (мгновенно!) драку с оскорбившим его человеком… Ильинский, когда принимал решение, не думал о последствиях.

Вообще, порядочный человек, совершая поступок, руководствуется первым порывом, который обмануть благородного человека не может.

Он не будет раздумывать, бросаться ли ему в горящий дом, чтобы спасти ребенка, вступаться ли ему за честь женщины или за собственную честь.

Он просто вступается, даже если это грозит ему смертью или тюрьмой. Если он так не поступает, то теряет право называться порядочным человеком, автоматически превращаясь в ничтожество, в скота.



*********


Жириновский плеснул из стакана в оскорбившего его человека. Поступил, как дворянин. Хотя какой он дворянин...

А что же его противник? Вызвал на дуэль? Или хотя бы ответил оплеухой? Где там… В ответ он плеснул водой в Жириновского. То есть поступил, как обиженный ребенок: мол, раз ты так, то и я так же!

Обидчик Жириновского боялся последствий. Если бы он полез на Жириновского с кулаками, то, скорее всего, получил бы от упитанного Владимира Вольфовича достойный отпор да еще угодил бы под суд.

Понятия о чести размыты. Большинство просто не знают, что это такое».


***************

«Некий популярный телеведущий разбирает на публике бытовую историю. Молодой человек, вернее юноша лет восемнадцати, изменил своей девушке.

История банальна донельзя.

Мальчик раскаивается. Мама девушки делает строгое лицо и честит «изменщика» на все корки.

Отец мальчика сохраняет нейтралитет. Хотя он и проговаривается, что об измене знал.

В спор ввязываются представители общественности. Все пытаются понять, кто виноват и что сделать с мальчишкой: простить или предать нравственной казни. Шум в студии стоит несусветный. То есть события развиваются так, как задумывалось.

Говорят о падении нравственности. О ранних половых связях.

Обманутая девушка, милая девчушка, почти ребенок с заплаканными глазами, готова на все, только бы вырваться из этого шабаша.

На передаче присутствовала депутат Госдумы, воинствующая дура с халой на голове.

Она говорит, что во всей этой некрасивой истории по-настоящему благородно повел себя один только мальчик, тот, который изменил. Почему? А потому что он пришел к девушке и все ей честно рассказал.

И все на минуту задумываются и потом дружно соглашаются.

А то, что молокосос повел себя, как эгоист, как свинья, никому и в голову не приходит. Как же! Он же честно рассказал! Пришел и облегчил душу, ничего не утаил.

Ему бы страдать, нести свой крест, если уж он такой «правильный», но, нет, он облегчает душу. Перекладывая свою проблему на плечи девушки и освобождая себя от нравственных терзаний. Теперь этот эгоист чист, честен и нравственен».



*********


«Известный певец, прославившийся исполнением пошлой песни «чем выше любовь, тем ниже поцелуй», дает интервью. Говорит, что помимо эстрады занялся бизнесом. С достоинством сообщает, что состоит членом правления сразу нескольких крупных банков. Вышел, так сказать, в люди.

Жалуется, что с ним по-прежнему обращаются, как с «простым артистом». Почти как с лакеем. А он теперь банкир. А они об этом забывают. А забывать нельзя, ведь он теперь уважаемый человек, член правления банка. Раньше, когда он был только артистом, было можно, а теперь нельзя.

И это не находит возражений у публики. У всех это в крови. Преклонение перед сильненьким, перед богатеньким. Что такое человеческое достоинство, никто уже и не помнит. Все меряется иной мерой».


**********

«Довлатова со временем безоговорочно признают классиком. Но пока… Сытые, самодовольные критики, не обремененные вкусом и совестью, ставят Довлатова рядом с Веллером.

Расстояние от Веллера до Довлатова примерно такое же, как от Егора Исаева до Ахматовой. Или от Бондарева до Марселя Пруста.

Повторяю, со временем все станет на свои места. Но времени надо помогать.

Если мы сейчас не примем эстетических и нравственных позиций Бродского, Довлатова, Рейна, Битова, Венедикта Ерофеева, то завтра будем смотреть на мир глазами Сорокина и Пелевина. Или Акунина и Бушкова».

***********

«Дурак Веллер не безобиден. Опасно его не замечать. Толстой говорил, что плохая литература не бесполезна, она вредна.

В наш больной век не придавать значения даже такой мелочи, как Веллер, мы не имеем права. У Веллера тиражи, какие были у классиков соцреализма: таких как Бубеннов или Марков, у Веллера трибуна.

Его развязный неряшливый язык пришелся по вкусу значительной читательской массе. Этот все знающий, темпераментный, страшно плодовитый графоман нападает на Достоевского, на Пушкина, на Гоголя…

Он не боится выглядеть дураком. Он смело сокрушает Генри Миллера. Не видя и не желая видеть талантов исполинов, этот оголтелый ниспровергатель основ, смотрит на мир из помойной ямы и предлагает читателю смотреть оттуда вместе с ним. Этот агрессивный дурак «вещает». Называя его дураком, я никак не хочу его оскорбить – я лишь констатирую факт».

*************

Я пожал плечами. Дался отцу этот Веллер!


*************


«П-й вернулся из командировки, и для его жены настали суровые сексуальные будни».

**************

«Имел весьма содержательную беседу в редакции. Некая литературная барышня, небрежно держа в руках мою рукопись и поводя круглыми глазами, наставляла меня:

- Сейчас так не пишут.

Я вежливо осведомлялся:

- А как сейчас пишут?

- У вас слишком много диалогов.

- Раньше это нравилось читателю. Живая речь, и все такое… Дюма на этом строил все свои произведения.

- Дюма! Вы бы еще Козьму Пруткова вспомнили. Сейчас другое время.

- И какое же сейчас время, позвольте полюбопытствовать?

- Время? – она мудро усмехнулась. – Другое сейчас время, вот какое… Оно летит.
Ни у кого нет времени читать о том, что хотел сказать автор. Все должно быть понятно, читатель не должен думать, у него и так ни на что времени нет. Повторяю, читатель не должен думать. За него думает...

- Фюрер?

Она непонимающе уставилась на меня.

- Причем здесь фюрер? За него думает автор. Сюжет должен развиваться стремительно… Время сейчас другое.

- Время зависит от человека. И скорость, с которой время движется – тоже.

- Какая глупость!

- Это не я сказал. Это Бродский...

Она скривилась:

- Тоже мне авторитет...»


********************



«Виктор Ерофеев, говоря о романе «Война и мир», мимоходом покритиковал писателя за ошибки, допущенные при работе над описанием батальных сцен. То есть попенял Толстому на слабое знание стратегии и тактики войны.

Странно такое слышать от крепкого филолога.

Хочу напомнить, что, когда роман вышел в свет, еще здравствовали участники войны 1812 года, некоторые из которых стали впоследствии крупными военными деятелями. Оставалось их, правда, немного, но все они единодушно дали высокую оценку роману и особенно тех его частей, в которых шла речь о войне, сражениях, деталях военного быта и всего прочего, чему они были свидетелями.

Отзывы этих людей напечатаны в известном сборнике под редакцией критика Николая Николаевича Страхова».


**********


«Господь неизменен. В отличие от всего сущего, от всего того, что Он создал, Господь не эволюционирует. Ибо Он совершенен».


*********

«Из людей, населявших и населяющих наш мир, совершенны лишь гении. И созданное ими тоже совершенно. Пытаясь изменить, дополнить, «осовременить» гениальное произведение, мы уродуем совершенство, то есть идем против Бога».

*********

«Самое главное – это мысль. Она бессмертна. Это обнадеживает. Обнадеживает настолько, что хочется думать, думать и думать. Думать и надеяться, что таким образом и сам, глядишь, со временем обронзовеешь и превратишься в бессмертного истукана».


**********

«Я решил бросить пробный шар: рассказать какую-нибудь развеселую историю с подтекстом. Отреагирует, засмеется, значит – наш человек.

Острота написанная сильно отличается от остроты изреченной. Перенеси на бумагу то, что повалило от смеха целую компанию. Ты надеешься, что читающий будет хохотать до упада? Увы, скорее всего, твои ожидания окажутся пуфом.

И наоборот. Как принято сейчас говорить, механизмы воздействия различны: при разговоре – одни, при чтении – другие.

Иногда, чтобы рассмешить, нужно правильно выбрать момент, человек может засмеяться от сущего пустяка: протянешь палец – и у него уже рот до ушей.

Опытные эстрадные острословы знают, что иной раз достаточно этого пальца. А иной раз аудиторию не растормошить, даже если вместо пальца покажешь нечто более интимное… впрочем, мы удаляемся от темы.

Короче, рассказал я мадам нечто проверенное, обкатанное, многократно приводившее к обвальному хохоту.

А она подождала, когда закончу, посмотрела на меня пустыми глазами и начала заправлять арапа о том, как она летела из Майами в Сингапур. Говорит, сама к себе прислушивается, а на лице уверенность, что ее глупая болтовня значит не меньше, чем Нагорная Проповедь».


**********


«Зашла речь о голливудской знаменитости. Она сразу сообщил сведения, почерпнутые из глянцевых журналов. Ей был известен размер знаменитости от пяток до холки и количество ее скандальных разводов. Сообщила и победительно посмотрела на меня».


*************


«Мечтала стать знаменитой артисткой. Поэтому спала до двенадцати. Как Софи Лорен.

Я заметил ей, что когда Софи Лорен была еще Софи Шиколоне, то заставляла себя подниматься в шесть утра. Это уже потом, когда она стала Лорен, она получила право спать до двенадцати.

- Не верю, не верю, не верю, — отвечала она мне на это.

При этом она вертелась перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон. Она себе нравилась. Если честно — посмотреть было на что. Но она спала до двенадцати...

Поскольку я сам люблю поспать, это послужило главный мотивом моего решения развестись».


**************



«Рассказ блатного:

- И говорит мне Кирюха, давай, мол, горбанем дачу на Выселках. Там, мол, никого нет, только дедок-садовод. Ну, я и согласился. Стучимся, открывает хозяин. В натуре, дедок лет семидесяти.

Ну, а дальше и рассказывать неохота. Оказалось, что дедок этот в прошлом был чемпионом Европы по боксу...

- Ну?..

- Ну, он нам и накостылял...

- А он в каком весе был чемпионом, в тяжелом?

- Зачем в тяжелом? В среднем. Но к моменту, когда мы его навестили, он здорово потяжелел...»


***********

«Прочитал вчера книгу автора, пишущего в манере писателей Серебряного века.
Прочитал, и мне показалось, что я выпил стакан дистиллированной воды»




***********

«В сущности, все мы пишем об одном и том же. Об одиночестве. И все эти метания, поиски разнообразных смыслов – все это оттуда, из одиночества».


***********

«Почему я ему изменяла… Не могла же я ему сказать, как остры и прекрасны эти переходы от одного мужчины к другому, смена партнеров… все это сводило меня с ума. Я испытывала такое наслаждение, что в сравнении с этим все остальное не стоит и плевка… Но не могла же я, повторяю, ему все это сказать. А он все доискивался. Пытался, так сказать, докопаться до первопричин… Глупец. Все усложнял. Он не мог понять, что на самом деле, все просто, как орех. Я обожала трахаться, в этом было все дело».


*************

«Некий фанфарон, явно рисуясь, употребляя к месту и не к месту заковыристые литературоведческие и искусствоведческие термины, долго и нудно рассуждал о творчестве Ромена Гари, которого, подозреваю, толком не читал.

Она сидела, как зачарованная, широко раскрыв рот.

«Ничего не понимаю… Но, однако, какой же он умный!» — восклицала она, путая ум и образованность».


***********


«Меня страшно не любят дураки. Но они очень часто поверяют мне свои сокровенные тайны. Почему, черт его знает… Может, за своего принимают?

Их вопросы повергают меня в состояние каталепсии. Я столбенею, долго собираюсь с мыслями.

Дурак, ставящий вопросы, всегда опасен. Его вопросы и утверждения неожиданны. Противостоять им бывает просто невозможно. Это как вопросы детей. Почему апельсины круглые? Почему – ветер?.. Ну, как тут ответишь? Ребенок вырастет и перестанет задавать дурацкие вопросы. Дурак вырасти не может, вот он и спрашивает...

Современная наука утверждает, рассказываю я, что вселенная не бесконечна. Дурак надменно задирает подбородок и взирает на меня свысока и покровительственно. Он знает куда больше, чем ты со всей твоей окаянной наукой.

«Как это так – не бесконечна? С чего это вы взяли? Этого не может быть, — отрезает он, — если она конечна, то, что расположено там, за границами конечного?»

Высказывания дурака надо записывать и издавать отдельными книгами, как максимы и афоризмы выдающихся людей. На высказываниях дураков можно хорошо заработать.

«Вот вы пишете книги. И что?.. Кому это надо?» — дурак недоуменно пожимает плечами.

Последний вопрос потряс меня. Я никогда не задавал себе такого вопроса. А тут про себя повторил и задумался. Может, не такой уж он и дурак, этот мой оппонент?..»

Спрашивая, дураки не интересуются ответом. Им ваш ответ не нужен, он им не интересен. Они вас не слушают. И чем убедительней, доказательней и темпераментней вы будете излагать свои мысли, тем скорее увидите кривую улыбку на чистом лице дурака.

Его лицо как бы говорит вам: говорите, говорите, да хоть «обговоритесь», зря стараетесь, вы ничего мне не докажете, потому что я знаю наперед все, что вы мне скажете, и я все равно всегда буду прав.

Если дурак чувствует, что приводимые тобой доводы нарушают стройную и отлаженную систему его взглядов и определений, то он просто отмахивается от твоих аргументов.

Если тот, кто вступает в безнадежную схватку с дураком, пребывает в зрелых летах, то дурак вообще не принимает его в расчет. Потому что считает, каждый старый человек по определению не может мыслить современно. Стар, значит — устарел. Стар, значит – глуп.

Говоришь дураку, что фильмы, которые ему нравятся, созданы пожилыми людьми, книги, которые он читает, написаны никак не молодыми писателями...

Но все твои слова – «это глас вопиющего в пустыне». С тем же успехом ты мог распинаться перед огородным пугалом или бочкой с огуречным рассолом.

Нет опаснее оппонента, чем профессиональный дурак.

Логика дурака не поддается объяснению. Ты ему отвечаешь на один вопрос. Отвечаешь хорошо, грамотно и доходчиво. А он тебе – не дослушав, перебивая — вываливает следующий вопрос, не имеющий к предыдущему никакого отношения.

Дурак заваливает тебя своими выводами и сентенциями, как мусором.

«У Толстого в «Войне и мире» все герои глупые», говорит он.

«И Сталин был глупый», делает он открытие.

Я ненавижу Сталина. Но, как и очень многие его враги, признаю за Сталиным немало достоинств. В частности, ум, стальную волю, умение навязать свое мнение кому угодно, строгую последовательность в действиях, соответствие задуманного и выполненного, феноменальную память...

Рассказываешь, что Черчилль очень высоко отзывался о Сталине.

Дурак, с вызовом: «Да откуда вы все это знаете? Почему я должен всему этому верить? А вы сами-то в это верите?»

Отвечаю, что верю, потому что читал мемуары Черчилля. И прочее. Терпеливо привожу серьезные доводы, ссылаюсь на известных, уважаемых во всем мире авторов.

«Не знаю, не знаю...», — говорит дурак. Говорит и не понимает, что этим самым подвергает сомнению не только достоверность приводимых мной источников, но и мою искренность. Другими словами, не замечая, что наносит мне оскорбление, обвиняя меня во лжи.

Переубедить дурака невозможно. Даже если ты расшибешься в лепешку, дурак все равно останется при своем мнении. И это мнение несокрушимо, как стена Аврелиана.

Дурак любит давать определения. Эти определения незыблемы как мироздание. Дурак все расставляет по своим местам.

Если ему что-то непонятно, — а это иногда случается, — дурак никогда не станет терзать себя долгими размышлениями. Он найдет предельно простое, прямо-таки гениальное объяснение, и предложит его оппоненту как «истину в последней инстанции».

У дурака не может быть авторитетов. Он сам себе авторитет. Если у дурака все-таки возникают некие вопросы, то за советом он обращается к самому себе.

Дурак любит аудиторию. Он обожает поучать. Не редкость встретить образованного дурака. Этот дурак опасен и несносен вдвойне. Потому что дурак, владеющий научной и околонаучной терминологией, способен утопить кого угодно в словесном поносе, выдавая бред за истину».





*********

«Повышая образованность, расширяя кругозор, человек ума не обретает. Он его оттачивает. При условии, если ум у него был изначально.

В ином случае мы можем столкнуться с раздувшимся от самомнения дураком».


*********

«Он умер, а я корю себя за то, что не успел ему что-то сказать… А ему все равно. Ему это не надо. Потому что его нет. Его нет. Тогда кому все это надо? Мне? Да. Мне. В этом – ответ. Как все просто… Я вообще все упрощаю».


**************

«Между мной, пожилым мужчиной, и этой молодой женщиной, женой милейшего человека, которому я искренно симпатизировал, возникло чувство грустной влюбленности, когда знаешь, что дальше улыбок, взглядов этому чувству не разгореться».


*************

«Звали беднягу Семибаба. Жить с такой фамилией, сами понимаете, неприятно. Переменил фамилию. Стал Преображенским. Теперь безмерно счастлив».


*************


«Хотел бы поговорить с вами о вашем творчестве», — сказал я ей значительно.

Молодая писательница приятно улыбнулась, положила ножку на ножку, поудобней расположилась в кресле и приготовилась внимательно слушать.

Начал я многообещающе.

«Есть в вас… – я задумался, — есть нечто в вас...» – я опять задумался.

Она заерзала в кресле. Глаза ее вспыхнули, на круглых аппетитных щечках заиграл румянец.

«Нечто есть в вас такое, — продолжил я и щелкнул пальцами, — что...»

Лицо моей собеседницы приобрело почтительное выражение. Она всем своим видом давала понять, как высоко ценит мое мнение.

«Видите ли, в вас есть то, что не поддается исправлению. Это качество невозможно искоренить… Вы, мадам, простите великодушно, просто-напросто глупы...»


**********



«Вчера в Сандунах некий блондинистый посетитель, видимо, не совсем трезвый, во всеуслышание заявил:

«Понаехали тут… волосатые всякие. Сплошной Кавказ да Средняя Азия… Житья не стало. Сплошные черномазые».

Сказал и посмотрел на меня. Мне показалось, ожидая одобрения.

Я покивал головой. Действительно, народонаселение нашей горячо любимой столицы за последние годы сильно, как бы это помягче сказать, — потемнело, что ли… Едешь в метро и подмечаешь, что появилась новая разновидность москвича: глаз почти не видно, зато усов – в преизбытке...»

Я опять покивал блондину. А тот мне:

«А я ведь о тебе говорю, да-да, о тебе, черножопая ты орясина. Ну, скажи, кто тебя звал?»

***********


«Если я не хвалю свое дерьмо, значит, я не патриот?!»

*************

Встречаются две подруги после долгой разлуки.

- Как ты живешь?

- Ах, у нас такие проблемы, такие проблемы!

- А в чем дело?

- Да вот никак не можем с мужем достроить поле для гольфа.

- Поле для чего?!

- Для гольфа, милая.

- Но ведь для этого требуется участок...

- Да-да, милая, участок...

- Кажется, 50 гектаров?..

- Шестьдесят, милочка моя, шестьдесят.

- Господи, так это же, как Красная площадь!

- Много больше, милочка моя, много больше...

- Неужели больше?

- Почти в три раза.

- Господи!

- Вот именно: господи...

- Это каких же денег?..

- Ах, дело не деньгах!

- А в чем же?

- Так придется же сносить исторический музей, Мавзолей и почти на километр переносить кремлевскую стену…»


*************

«Встретились два друга: Лев Моисеевич Тиммерман и Тимур Тарагаевич Тамерлан».


***************

«Я никак не мог понять, что мешает ему жить. Наконец, понял: вечная настороженность, недоверие и озлобленность. Где истоки ее, я не знал, да это и не важно.

У него начались проблемы со здоровьем. Врачи не помогали, на лекарство уходили сумасшедшие деньги.

А я-то знал, в чем дело. Понимая, что впрямую ему об этом не скажешь, я написал письмо. В котором Богом молил его пересмотреть свое отношение к себе и к окружающему миру. Поменять озлобленность на открытость. Мир не так уж чудовищно мерзок, как может показаться. Короче, ему надо повернуться к миру лицом и посмотреть на все, что его окружает, добрым взглядом. Если он этого не сделает, его ждет крах.

И что он сделал? Перестал со мной здороваться. А когда его действительно постиг крах, он обвинил во всем меня, сказав, что если бы я не накаркал, то его жизнь сложилась бы иначе».

**********



«Самая большая удача подстерегает человека в начале жизни: он родился».


*************

«Марат преподнес Юрку ко дню рождения подарочную корзину. Хорошую, дорогую вересковую корзину. С хризантемами, дорогим кофе, мартелем и бельгийским шоколадом.

Через пару дней заходит Юрок. Рассказывает:

- Распаковываю я корзину, а там записка, вернее открытка, а в ней следующий текст. «Дорогому Марату в день рождения от брата», — и Юрок от хохота складывается пополам.

Значит, получив от меня подарочную корзину, брат даже не стал ее вскрывать. Не удосужился, так сказать. Отложил до лучших времен. А когда эти времена настали, достал корзину из чулана и...

Это не конец истории. Вернее, даже не ее начало. Потому что начало состоит в том, что эту корзину я получил тоже в подарок. И тоже в день рождения. От того же Юрка.

Спустя полгода, когда подошло время, его записку с теплыми словами заменил своей и транслировал подарок брату. Дальше, брат, как уже было сказано, действовал по отработанному сценарию. И презент, совершив полный круг, вновь оказался в руках первого дарителя. Шоколад, правда, зачервивел.

О чем это говорит? О криводушии всех, всех, всех, включая автора этих строк? Вовсе нет. Просто хохмили на каждом шагу. Хохмами разнообразили скуку жизни.

Но хохмы и розыгрыши не всегда носили столь безобидный характер. Иной раз они бывали жестокими. А как же иначе? Мы воспитывали в себе мужчин».


***********

«Последнее упражнение штангист закончил в толчке», сообщил спецкор «Советского спорта».

«Рыба-капитан – жареный», увидел я в рыбном отделе гастронома.

Это до какой же степени надо освинеть, чтобы не замечать всей этой гадости».


*************



«Заставлял проституток перед этим самым делом тщательно мыться. Ему казалось, что от них дурно пахнет. Что было, в общем-то, правдой. Проститутки ворчали: «Ну, и дела! И так вкалываешь дни и ночи напролет, без выходных, а тут еще и мойся!»


Я подумал, за иронией, фиглярством отец пытался спрятаться от страха. От страха перед тем, что окружало его с детства. От страха, что вся его жизнь складывалась как-то не так… И еще — от страха перед смертью...

Незаметно для себя я уснул. Приснилось что-то из детства. Лето, прямая аллея, по сторонам столетние березы, аллея уходит вниз, по правую руку пшеничные поля… я еду на велосипеде… Всегда бодр и весел… Хороший сон. Оптимистичный. После таких снов хорошо быстро встать с постели, сбегать на речку, броситься в прохладную воду с высокого берега. Но главное – после таких снов на короткое время возникает чуть ли не уверенность, что все может повториться… И аллея, и все остальное.

… Заслоняя более поздние воспоминания, выплыло лицо моего юного друга, давно умершего, он смотрел на меня своими глубокими синими глазами и, кивая, улыбался.

Ему дано было некое знание, этому мальчику, не дожившему и до девятнадцати, это знание он укрепил бы, если бы прожил долгую жизнь.

У Булгакова был персонаж с забавным именем: Най-Турс. Такие люди, кажется, должны жить долго, чуть ли не вечно, они что-то такое знают, чего не знает большинство. Таким Най-Турсом был мой друг. Ему дано было знание, и он не должен был умирать, не поделившись этим знанием с кем-то еще, хотя бы со мной. Но он умер, и с тех пор еще одна загадка мучит меня.

… Я проснулся так же внезапно, как и уснул. Опять взял в руки тетрадь.

«А теперь давайте разберем недостатки, — деловитым тоном сказал я и посмотрел на собеседницу.

Передо мной на стуле сидела хорошенькая барышня.

В руках я держал рукопись, ее рукопись. Помнится, в ней меня заворожили следующие слова: «он огляделся по сторонам и пополз по каменистому склону, помогая себе ногтями». Ну, с ногтями понятно. Это, разумеется, шедевр. Но вот «огляделся по сторонам» непросвещенный читатель может пропустить, ведь «огляделся» не требует «по сторонам», «огляделся» — это уже «посмотрел по сторонам».

– М-да, — продолжил я и слегка смутился. Вернее, даже не смутился, а задумался, притормозив речь перед атакой. А предстояло мне сказать барышне многое, словом, высказать всю правду, высказать честно… Но надо было высказать ее не впрямую, а как-то… помягче, что ли. Все-таки барышня старалась, писала какую-то муру, вот принесла метру на суд.

- Видите ли, милочка моя, — начал я елейным голоском. Я заметил, что собеседница напряглась. Ты смотри, соображает!.. – В вашем произведении хромает композиция, э-э-э, и с лексикой недурно было бы поосторожней… Тема, опять же… В пору моей, теперь уже, увы, — я пожевал губами, — увы, далекой, молодости было такое понятие: «мелкотемье». Это понятие в полной мере применимо к вашему творению…

Барышня открыла рот, вероятно, имея намерение возразить, но я предостерегающе поднял руку.

- Давайте непредвзято посмотрим на вашу героиню. Что она у вас делает каждое утро? А то и делает, что каждое утро встает и полчаса куда-то смотрит.

Барышня заморгала глазками. Я продолжил:

- Все это очень мило, но пишете вы об этом невыносимо длинно, с мельчайшими подробностями, на которых не стоит останавливать внимание читателя.

- Как это у вас там?.. – я заглядываю в рукопись.- «Долго смотрит в окно...», вот видите, долго… Потом полчаса с подругой говорит по телефону. О чем они говорят? Да о всякой ерунде… Но вы приводите разговор полностью, во всех подробностях, словно это не болтовня двух московских дур, а высокоумная беседа ученых мужей, размышляющих об эмпирической теории познания. Наконец, разговор завершен, читатель с облегчением может вздохнуть.

Вздохнул и я. И опять углубился в изучение рукописи.

- М-да, разговор окончен… Но не тут-то было! Она, эта ваша героиня, опять у вас принимается за старое, то есть опять таращится в окно. Таращится еще полчаса. Теперь вы приступаете к описанию того, что она видит за окном. И, действительно, что же она там видит? Да все те же серые тучки, по обыкновению летящие в чужедальние страны. И ни одной мысли! Подчеркиваю, ни одной!

Я укоризненно покачал головой. У меня страшно пересохло во рту, и душа властно требовала пива.

- Потом, — продолжал я зудеть, — она у вас начинает потягиваться. Потягивается, потягивается, потягивается… делает она это столь долго, что так и ждешь: она у вас или вывихнет себе тазобедренный сустав, или, не дай бог, издаст непристойный звук, то есть, пукнет, что, возможно, и будет соответствовать жизненной правде, но уж слишком будет отдавать натурализмом, которым, помнится, еще в девятнадцатом веке французы грешили.

Тут бы мне вспомнить, что передо мной сидит не биндюжник с Привоза, а хорошенькая девушка, но я, что называется, закусил удила и уже не мог остановиться.

- Каждый из нас утром, понимаете ли, встает, а иные действительно, что ж тут скрывать, иногда и пукают, и я не вижу в этом ничего предосудительного. Все мы люди. М-да! Но это не значит, что это как раз то, о чем мы должны во всеуслышание заявлять. Факт пуканья, как таковой, не есть предмет искусства. Всякая чушь или незначительная деталь, если она не является составной частью чего-то важного, не заслуживает того, чтобы о ней много говорили.

Мне пришлось сделать короткую паузу, чтобы отдышаться.

- Вот… А теперь о главном… – я уже устал тянуть кота за хвост и чувствовал, что меня вот-вот прорвет, — с этого, наверно, надо было и начать, но я, видя такую красоту, — я посмотрел на собеседницу, барышня скромно поджала ножки и опустила глаза.

- М-да, видя такую красоту, — я крякнул и непроизвольно щелкнул в воздухе пальцами, — короче, я расслабился, и потом я сегодня вообще не в духе, после вчерашнего… Ах, знали бы вы, сколько было выпито! — я поморщился. — Впрочем, это к делу не относится. М-да, вы уж не обижайтесь, но, повторяю, с этого мне надо было начать. Слушайте внимательно! Слушайте и запоминайте.

Барышня навострила ушки.

- Итак! – я привстал и возвысил голос. — Вы, душа моя, дура! Самая обыкновенная классическая дура! И если вы, милочка моя, не осознАете этого прискорбного факта в полной мере, то есть не выхлебаете сию чашу до дна, вас ждет глубочайшее разочарование. Но если вы сейчас на меня не обидитесь и постараетесь извлечь из моих слов пользу, тогда еще не все потеряно… Вы еще сможете принести пользу отечеству, только вы должны избрать для себя, так сказать, иное поприще. Кстати, в этом я мог бы вам поспоспешествовать, мой добрый приятель держит кондитерскую на Тверской…

Последние слова я говорил в пустоту. Пока я разглагольствовал, барышни и след простыл.

…Истории этой без малого двадцать лет. Барышня давно превратилась в солидную красивую даму. Когда я изредка встречаю ее в редакционных или иных коридорах, она скользит по мне царственным взглядом и… проходит мимо».


***********

«Я обречен. Я это знаю. 20 августа сего года я принял решение покончить со всем еще до вечера. Но вечер наступил, подошла ночь. Короче, день прошел… Наступил новый день, а с ним пришла, пусть и слабая, но – надежда. А вместе с ней – желание жить…»

***********

«Нам вбивают в голову, что только публичный человек интересен. Все остальное – то есть мы с вами – это серая масса, существование которой возможно, но не обязательно.

Нам вбивают в голову, что только публичный, — а значит, успешный, — человек интересен. Все остальное – то есть мы с вами – это серая масса, существование которой допустимо, но не обязательно».


***********


«В институт Восточных языков неохотно принимали девиц. Но формальное право поступать у них было.

Чтобы облегчить себе задачу, профессура придумала следующий иезуитский ход: допускать до экзаменов лишь тех, кто преодолеет сито собеседования.

До экзаменов, понятно, добирались немногие. Потому что вопросы на собеседовании задавались самые головоломные и коварные.

Одну барышню, помнится, спросили: какой завод в Москве изготавливает пуговицы. Барышня сходу назвала «Галалит». У профессоров от восторга глаза полезли на лоб.

Когда же барышня ответила и на следующий вопрос, а это была дата рождения матери Ленина, то ее единогласно решили допустить к экзаменам. Дальнейшая судьба чудо-девицы мне не известна, потому что сам я прошел только два тура, срезавшись на английском письменном. Что я там написал, один Бог ведает. Лучше и не вспоминать… Но это уже другой разговор.

Возвратимся к собеседованию. Я помню и некоторые другие вопросы. В памяти запечатлелся, например, такой: сколько лет длилась тридцатилетняя война?

Некий юный гений ответил, что тридцатилетняя война длилась ровным счетом десять метров и двенадцать сантиметров. Ответил и удостоился чуть ли не рукоплесканий, потому что вопрос был взят из рассказа одного очень хорошего, но, к сожалению, почти забытого у нас писателя, Фридьеша Каринти. Ответ свидетельствовал о том, что рассказ абитуриенту хорошо известен».


**********


«Один мой знакомый, первостатейный графоман, написал два объемистых романа.

Его распирало желание выговориться. Жена над ним смеялась, приятели издевались, словом, жизнь была не сахар. А желание выговориться было.

В свои две книги приятель всадил все, что у него наболело на душе за те томительно долгие годы, что он провел в неволе, которая внешне имела вполне респектабельный вид. Днем это была довольно большая комната с окнами, выходившими на шумную московскую площадь, и дверью, которая вела в приемную с двумя крутобедрыми секретаршами; вечера он проводил дома, у телевизора, а ночи… вот тут, правда, похуже.

Ночи он коротал дома в непосредственной близости от женщины с морщинистой, очень длинной шеей и колючими глазами, которые, казалось, не закрывались даже тогда, когда она спала.

Особенно моего приятеля донимала эта проклятая шея. Он с трудом подавлял желание подняться с постели, пойти в ванную, пустить воду, намылить руку, вернуться в спальню и ударить жену по шее. Да так, чтобы у нее глаза, наконец-то, закрылись.

Приятель написал книгу. Потом вторую. Понравилось. Втянулся, так сказать.

Он приступил к написанию третьей. Родилось название. Что-то былинное. Кажется, «Добрый молодец и его буевая палица». Звучало, по меньшей мере, двусмысленно. Но – заманчиво. Увы, названием пришлось и ограничиться. Потому что все, что автор мог сказать миру, он уже сказал в двух предыдущих книгах. Он, так сказать, выговорился по полной программе. Колодезь был вычерпан до дна.

Разнервничавшийся автор попытался, было, взять себя в руки и хладнокровно обдумать сложившееся положение. Он решил выждать, рассчитывая, что колодец со временем сам собой наполнится. Но не тут-то было: ждал он напрасно, животворная влага не появилась.

Плюнул на все и решил вернуться в свой служебный кабинет с хорошенькими секретаршами, но, сами понимаете, свято место пусто не бывает: в его кресле сидел другой человек, и этот человек никаких книг писать не собирался.

Обозлившись на весь мир, он теперь целые дни проводит во дворе своего дома, играя с пенсионерами в домино и ругая на чем свет стоит политику, современную литературу, кино, молодежь, словом, все то, что живет, кипит, бушует, рождается и умирает каждый день в огромном, постоянно меняющемся мире.

Мораль во всем этом, подозреваю, какая-то есть, но вот какая?..»

***********

«Черная месса – обнаженное женское тело в качестве алтаря.

А если обнаженное тело принадлежит мужчине? Как называется такая месса?

Название романа: «Черная месса».


**************

«Бог дал мне жизнь. «Отслужи свой срок», — сказал мне однажды отец. То есть, живи достойно от звонка до звонка. Ведь жизнь – это весь мир плюс ты, это мир, в котором ты звено между звеном из прошлого и звеном из будущего, и это только так кажется, что жизнь целиком и безраздельно принадлежит тебе.

«Отслужи свой срок». Я тогда снисходительно пожал плечами. Уж больно банально и нравоучительно прозвучали слова отца.

Позже я понял, что судьба или что-то, что мы ею называем, не столько дает, сколько отбирает. Иногда — здоровье. Иногда — удачу, которая, казалось, уже была в руках, но ее перехватил некий шалопай, случайно оказавшийся на твоем месте и не стоящий твоего мизинца.

Но – отслужи свой срок!

Терпи, живи.

Возможно, тебе повезет. Такое бывает. Ты долго терпел, шел к намеченной цели, и в конце концов к тебе пришла удача.

Но, скорее всего, ждать ты будешь напрасно. И удача, очень может статься, обойдет тебя стороной.

Но – отслужи свой срок.

Всегда бодр и весел…»


«Опрометчиво ввязываясь в спор с дураком, ты на время спора автоматически сам превращаешься в дурака.

Знавал я одного дурака, но не простого дурака, а короля дураков. Его воздействие на собеседника было столь мощным, что тот становился дураком на всю жизнь».

***************


«Бог несомненно существует. Если бы его не было, то тогда земная жизнь человека потеряла бы всякий смысл. Можно ли найти оправдание существованию человека? Разумеется, можно. Все, что создано гением и руками человека: великие произведения искусства, города, тоннели, мосты, — это прекрасно.

Но…

Представьте себе, что завтра человечество исчезнет, — а это завтра когда-нибудь придет, — и что останется кроме вопроса, который повиснет в пустоте: а зачем?..»


*************


«Многие авторы не владеют диалогами. У них персонажи могут вести многостраничные разговоры ни о чем. «Открой форточку, здесь душно», «Зажги конфорку, я хочу кофе». Особенно этим грешат авторы женских романов.

Писательница (вернее, автор текстов), защищая свое творение, утверждает, что таким образом создает у читателя соответствующее настроение. Она справедливо замечает, что диалоги – это часть как композиционного, так и психологического замысла и что якобы за ничего не значащими словами прячется сокровенная мысль творца.

На самом деле никакой мысли за этими пустыми словами нет и быть не может. Персонажи не говорят, а жуют солому. А роман тем временем толстеет не по дням, а по часам. Что отражается на размерах гонорара. Каждая страница – это оплаченный поход в шикарный ресторан. Как тут устоишь?»


*************


«Первый ливень теплый,
Первая гроза,
Я уж думал было,
Что пришла весна.

Я уж думал было,
Что весна пришла,
На зеленых крыльях
Счастье принесла.

Но наутро снова
Снег запорошил,
Белым покрывалом
Счастье мне укрыл.


К чему мне вечности томленье,
К чему бездонный мне простор,
Когда судьбы жестокое веленье
Свой страшный совершило приговор».



**************



«У Конецкого мысль о смерти. После смерти одного человека меняется сумма. Именно в этом, в изменение, самим фактом своего исчезновения меняя сумму, человек продолжает жить.

Мысль, на мой взгляд, странная, сомнительная. Вряд ли она способна кого-то успокоить, приободрить и преисполнить энтузиазмом».


***********

«Я пользуюсь своим телом сорок лет, — сказала душа».


***********


Писатель, когда-то профессионально занимавшийся музыкой, увлекся и во время работы над рукописью постепенно перешел на написание нотных знаков.

Родился шедевр, который никак не был оценен современниками. Да и потомками тоже…

Впрочем, что до потомков, то им вообще было наплевать на книги, поскольку любители читать на земле перевелись. Все перешли на комиксы…




***********



«О пользе чтении.

Читая, ты пополняешь словарный состав, то есть лексику, твой словарный состав растет.

Читая книгу, ты можешь остановиться, осмысливая прочитанное, запоминая новые слова и внедряя в свое сознание новые понятия.

Новые слова несут новую для тебя информацию о мире, новые слова поднимают читающего к иным уровням человеческого сознания.

Этого почти не происходит, когда ты смотришь фильм или слушаешь в наушники текст, который наговаривает артист».

**************

Я напишу своему сыну письмо. «Я хотел, чтобы ты сумел сделать то, что не удалось сделать мне.

Моя жизнь сложилась неудачно. Я жил отвратительно. Надо сделать так, чтобы смерть выглядела пристойно. Правда, сделать это не просто. Ведь моя последняя мысль будет окрашена злобой и недоумением: зачем родился, зачем жил, зачем помер...»

Из всего того, что я вычитал у отца, мне пришлись по душе только вот эти слова…


Теги:





-2


Комментарии

#0 07:57  18-11-2013Na    
понедельник задался.
#1 08:29  18-11-2013Владимир Павлов    
Хотя не хотел (с)



Наверно, на миллионную долю секунды я лишился сознания(с)



Придя в себя, я бросился ... И тут же понял... Мрачный и растревоженный, я вернулся ... Заказал огромную бутылку ... Я сел ... Я знал, что напьюсь... Я налил себе виски. Выпил. Налил еще… Мне стало очень тепло. Жар исходил из недр организма(с)



Вот у кого надо учиться писать!

#2 08:45  18-11-2013Oneson    
ога, на месте. можно не волноваться
#3 08:52  18-11-2013Na    
я приобрёл восходящие потоки духовно именно здесь, и я счастлив.
#4 11:14  18-11-2013Григорий Перельман    
скажу кратко: я восхищён, как все разои булгаковские попугаи
#5 17:32  18-11-2013Sgt.Pecker    
этот ёбаный графоман всё сука никак не сдохнет
#6 20:37  18-11-2013hemof    
хуясебедвадцатьшестаяглава

Комментировать

login
password*

Еше свежачок
21:58  10-12-2016
: [0] [Было дело]
...
19:10  10-12-2016
: [6] [Было дело]

В Средиземном море,
у брегов Тосканы
лайнер белоснежный
совершал круиз.
И руке покорный,
твёрдой капитана
плыл он безмятежно,
ласковый дул бриз.

Той январской ночью
отдыхали люди,
пассажиры спали,
наслаждаясь сном....
18:03  08-12-2016
: [10] [Было дело]
Пашка Кукарцев уже давно зазывал меня в гости. Но я оброс жирком, обленился. Да и ехать в Сибирь мне было лень. Как представишь себе, что трое суток придется находиться в замкнутом пространстве с вахтовиками, орущими детьми и запахом свежезаваренных бич пакетов....
11:51  08-12-2016
: [7] [Было дело]
- А сейчас мы раздадим вам опросные листы с таблицей, где в пустых графах надо будет записать придуманные вами соответствующие вопросы, - сказал очкарик, - Это будет мини-тест, как вы усвоили материал. Времени на это даётся десять минут.
Тенгиз напрягся....
08:07  05-12-2016
: [107] [Было дело]
Где-то над нами всеми
Ржут прекрасные лошади.
В гривы вплетая сено,
Клевер взметая порошей.

Там, где на каждой ветке
В оптике лунной росы
Видно, как в строгой размете
Тикают наши часы.

Там, где озера краше
Там, где нет края небес....