Билет до Гонолулу

Автор: вионор меретуков





...Страшная усталость навалилась на меня, и я провалился в сон, будто подо мной обрушился мост. Мне показалось, что я ухнул в пруд, полный лебяжьего пуха и розовых лепестков.


И приснился мне сон, будто я посетил свой Институт после десятилетнего отсутствия. Вроде я где-то странствовал и вот вернулся...


Я знал, что многие умерли. Но то, что я увидел, меня потрясло. Я не встретил ни одного знакомого лица.
Я бродил по коридорам в надежде увидеть хотя бы тени людей, с которыми меня когда-то многое связывало. Увы.


Все мои знакомцы, бывшие коллеги, сторонники, кляузники, завистники, любовницы, друзья и недоброжелатели, - весь этот могучий жизненный пласт сгинул без следа и памяти. Весь этот людской массив рассредоточился, растворился в пространстве, вся эта громада людей и судеб исчезла, словно ее никогда и не было. Теперь пристанище этих людей – московские кладбища: приют тихий, неуютный, отвратительный.


Я продолжал уныло слоняться по институтским помещениям, которые были полны незнакомыми людьми. Эти незнакомцы оживленно беседовали друг с другом, не замечая меня: им не было до меня никакого дела. Я был окружен чужими людьми. Всем было наплевать на меня и на мое прошлое. Такого острого и болезненного чувства одиночества я не испытывал никогда.


Мелькнула безумная мысль отправиться на кладбище. Там, по крайней мере, я буду среди своих. А что? Прибыть на кладбище и похоронить себя вместе со своими воспоминаниями, своим прошлым, своими мыслями о счастье, своими наивными мечтами о славе и своими горестями.


И тут я проснулся.


Я лежал и прислушивался к себе. А ведь и правда, пройдет совсем немного времени, и сон станет явью. Исчезнут все те люди, которых я вижу каждый день и которых увижу и сегодня, и завтра, и послезавтра. А вот что касалось более отдаленной перспективы, то она очень походила на сон. Пролетит десять или чуть больше лет, и произойдет полная смена действующих лиц. Все исчезнут. И я вместе с ними.


Исчезнут не только люди со своим маленьким персональным счастьем и своими безмерными скорбями. Исчезнет самое главное - предназначение, смысл и целесообразность…


В моих рассуждениях не было ничего нового, все это тривиально. Но когда мысль проникает в сердце, когда мысль поселяется в душе, тогда она, пропитанная чувством, приобретает значение конечной истины. Ну, если и не истины, то, по меньшей мере, некоего откровения, которое останется с тобой навсегда. Ах, нет, больше ни слова!


Честолюбие – сильная и в то же время слабая черта моего характера. Я понял одно, если честолюбец – сильная личность, то все в порядке. Если же честолюбием болен слабак, то оно сожрет его.


Оставалось определиться – кто я? Сильная личность? Или нет?.. И еще, чего я хочу добиться? Богатства, славы? Или полной свободы? Тогда – какой? Внутренней? То есть великой свободы Пьера Безухова?


Или такой, что целиком покоится на основании из звонкой монеты и хрустящих купюр. Когда все твое будущее зависит не от жизненных обстоятельств, а от твоей прихоти. Когда завтрашний день ты можешь начать уже сегодня с отдачи своему слуге распоряжений о покупке билета на утренний рейс в Гонолулу.


Впрочем, билет до Гонолулу – это дешевка. И такая свобода – дешевка. Моя извечная беда - всегда смотреть в финальную часть жизненной партитуры, видя только конечный, рекламно-красивый результат, вроде белоснежной яхты, переделанной из авианесущего крейсера, или сорокамиллионной виллы на Канарах. А надо обратиться к истокам, туда, где встает вопрос о предназначении меня как индивидуума.


Зачем я родился? Если для того чтобы давать распоряжения слуге – это одно. А если для того чтобы реализовать свои возможности, таланты, заложенные Богом, - это совсем другое.


Все это так, но если возможностей – кот наплакал, и талантов никаких и в помине нет, а ты горишь желанием жить красиво и полно, что в таком случае делать? Не вешаться же, в самом деле!


Вот тогда-то и появляется легендарный слуга в белой ливрее с золотыми позументами.




…Я бездарно тратил годы на пьянки, легкомысленных женщин с лучистыми глазами девственниц и убогие удовольствия, вроде похода на футбол, шашлыков на пленере и сидения у телевизора с попкорном и сладким чаем.


Я жил банальной жизнью. Но не только. Я и мыслил банально. Я мыслил не как взрослый побитый жизнью мужчина, а как избалованное дитя, у которого отобрали любимую игрушку. И которую вернут, как только дитя перестанет капризничать.


Но я не ребенок. И никто ничего мне просто так не даст.


Одно время я, переживая затянувшуюся полосу бесплодных угрызений из-за по моей же вине несостоявшейся жизни, подумывал направить свои помыслы в сторону церкви. А не испросить ли мне помощи у Создателя, думал я.


Мне сорок. Если я решил задуматься над своим будущим, то сейчас самое время.


До сих пор я опасался обращаться к Богу с мелкими просьбами. Мелкая просьба – это не солидно и не серьезно. Такой просьбой я уронил бы себя в глазах Создателя.


По этой причине несколько лет назад, когда меня оперировали и мне довелось терпеть страшную боль, я обратился за помощью не к Нему, а к остаткам своего мужества. Когда мужество иссякло, я испытал вполне понятный соблазн попросить Господа облегчить мои страдания. Но опять нашел в себе силы преодолеть слабость и не стал обременять Создателя, а просто обратился к медсестре, прося ее вкатить мне в задницу пару лишних кубиков баралгина.


Я пришел к выводу, что если выкую внутри себя некую большую, основательную просьбу, вернее крупномасштабную мольбу, да еще смогу грамотно ее обосновать, то Господу от нее не отвертеться.


Я прекрасно понимал, что Господь не ростовщик, с Ним не пристало торговаться. Надо было сразу договариваться о цене. Об окончательной и единственной цене. На кону стояла моя бесценная и в то же время никому не нужная жизнь.


Подсознательно я приберегал просьбу на черный день.


Господь был моей последней надеждой, моим последним духовным прибежищем.
Если уж и Господь не поможет, думал я, то стоит ли тогда кипятиться? Вернусь к своему телевизору, попкорну и шлюхам… И к мечтам о ливрейном слуге.


И тут я вспомнил, что Господь внял-таки моим мольбам и одарил меня прозрением! Меня пронзила страшная мысль, а не позабыл ли я, пока спал, Формулу! Я вскочил с постели и бросился к письменному столу. Зажег лампу под зеленым абажуром, нашел карандаш, и, ломая грифель, принялся выводить каракули на каком-то клочке бумаги.


Через минуту Формула обрела законченный вид. Отныне этот бесценный клочок бумаги – мой пропуск в бессмертие. А пока я жив, этот клочок сделает меня миллионером. То есть человеком, у которого дистанция от каприза до его исполнения измеряется не метрами, а толщиной бумажника.




(Фрагмент романа «Олимпиец»)